«Маляр негодный»

— Мне не смешно, когда маляр негодный мне пачкает Мадонну Рафаэля, — сказала Вера, угрожающе наклонившись в сторону Сторожевского.

Тот обеспокоенно смотрел на фужер с шампанским, который должен был вот-вот столкнуться с целомудренно упакованной женской грудью и опрокинуться в его сторону.

— Я обращаюсь к вам как специалисту, мне нужна экспертная оценка, — пробубнил Сторожевский.

Между тем люди за соседними столиками уже начали обращать на них внимание.

— Мне не смешно, когда маляр негодный мне пачкает Мадонну Рафаэля! — повторила Вера, подавшись назад.

В ресторане негромко играла хорошая джазовая музыка.

— Я и не собирался вас смешить, — пробубнил Сторожевский.

Подошел официант, весь в белом, и сгрузил на стол аппетитные блюда с красивыми названиями.

— То есть вы серьезно считаете это залепухой? — строго спросила Вера.

Собеседник покраснел. Он взял ложку и несмело размешал сметану в супе.

— Виноват, это скорее головоломка, и я думал, что вы как человек, сведущий в архитектуре, поможете мне ее разрешить.

Вера взяла фужер. Петр Петрович поспешно схватил свой, но она выпила не чокаясь. Он поставил фужер обратно.

— Я всего лишь малярша. Не знаю, чего вам наговорила Надя, но в архитектуре я не бум-бум.

Стараясь скрыть разочарование, Сторожевский съел несколько ложек супа.

— Ну и прекрасно, значит вы знаете архитектуру не понаслышке, — наконец заключил он.

Вера принялась за салат, что ее собеседник счел хорошим знаком.

— Зачитаю текст еще раз, — сказал он. —

Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений — не в награду
Любви горящей, самоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан —
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!
(Входит Моцарт.)

МОЦАРТ

Ага! увидел ты! а мне хотелось
Тебя нежданной шуткой угостить.

САЛЬЕРИ

Ты здесь! — Давно ль?

МОЦАРТ

Сейчас. Я шел к тебе,
Нес кое-что тебе я показать;
Но, проходя перед трактиром, вдруг
Услышал скрыпку... Нет, мой друг, Сальери!
Смешнее отроду ты ничего
Не слыхивал... Слепой скрыпач в трактире
Разыгрывал voi che sapete. Чудо!
Не вытерпел, привел я скрыпача,
Чтоб угостить тебя его искусством.
Войди!
(Входит слепой старик со скрыпкой.)

— И где тут залепуха? — насмешливо спросила Вера.

— Где стоял Сальери, когда к нему вошел Моцарт? — спросил Сторожевский, пристально глядя на прекрасную женщину.

— У окна, — не раздумывая, ответила она.

— Почему тогда он не видел входящих в дом Моцарта и скрипача?

— Он стоял спиной к окну, а Моцарт подумал, что он только что повернулся, — не раздумывая, ответила Вера.

— Почему тогда Моцарт восклицает «ага, увидел ты»? Мне кажется, он мог так сказать, только если бы застал Сальери смотрящим в окно. К тому же Сальери не видел, как вошел Моцарт, он думает, что тот уже находился здесь некоторое время, прежде чем дать о себе знать. Сальери, вероятно, уперто смотрел в окно, находясь ко входу под углом не менее 90 градусов.

— Интересно, — сказала Вера и посмотрела на бутылку шампанского.

Сторожевский наполнил ее фужер и поднял свой. Они чокнулись.

— Моцарт, значит, старался незаметно прошмыгнуть со стариком мимо окна и теперь думает, что у него не получилось? — задумчиво спросила Вера.

Петр Петрович наморщил лоб.

— У него не получилось или у старика не получилось? — спросил он. — Моцарт говорит про «шутку», а не про себя. Не получилось, как он думает, провести незаметно скрипача в дом.

— Старик же еще не вошел, он стоит на улице, Сальери стоит у окна. Моцарт думает, что он смотрит на старика, — быстро нашлась Вера.

— Так почему же он не видит старика? — усмехнулся Сторожевский. — Я уже не говорю про... — он замялся, — коридоры там всякие, прихожую, переднюю. Маловероятно, что дверь из комнаты Сальери вела прямо на улицу. Наверняка скрипач топчется в прихожей... или что там бывает у богатых за дверью в комнату?

Вера поняла, что от нее требуется напрячь архитектурную мысль.

— Да и говоря Моцарту «Ты здесь! — Давно ль?», Сальери, вероятно, не комнату имел в виду, он, скорее всего, думал, что Моцарт был за дверью и слышал его излияния, — подлил масла в огонь Петр Петрович.

Подошел официант с новой партией вкусных и красивых блюд.

— А вам не кажется, что этот Сальери — немного ебанутый? — спросил он, расставляя тарелки на столе.

Вера недоуменно посмотрела на официанта, потом на Сторожевского. Последний вальяжно подмигнул ей — мол, пусть с этим разбираются наши биографы, — и вежливо спросил предыдущего:

— Что вы имеете в виду?

— Нет! — резко ответила официанту Вера.

Тот глубокомысленно ухмыльнулся и исчез.

— Маловероятно, что комната Сальери находится на первом этаже, — авторитетно заявила Вера.

— Это усугубляет дело, — вздохнул Петр Петрович.

Некоторое время ели бифштекс с гарниром.

— А может быть... — предположила Вера.

— Нет! — возразил Сторожевский. — Он пишет пьесу и должен держать в голове, что она будет ставиться на сцене, следовательно логика реплик должна соответствовать логике обстановки.

Вера налила в его и свою рюмки водку из графина.

— В принципе, можно, спроектировать такую комнату, которая будет удовлетворять логике диалога: например, сделать перегородку с декоративным окошечком. Сальери стоит с задумчивым видом перед установленным в нем цветком или аквариумом, и тут появляется Моцарт. Он думает, что Сальери увидел скрипача в окошечко. Да и услышать завистливую эскападу друга, то есть находиться «здесь», будучи невидимым для него, при таком дизайне довольно просто. Надо посмотреть в интернете планировку немецких домов в XVIII веке.

Вера достала телефон и принялась искать.

Петр Петрович почесал затылок.

— Рыбы — это хорошо, — промолвил он. — Но... почему от того, что Сальери увидел скрипача, должна пострадать «шутка»? Она же заключается в «негодном» исполнении мелодии из «Дон Жуана»?

— Вы меня как архитектора спрашиваете? — подняла глаза Вера.

Тут заиграла музыка Орнетта Коулмана и Вера пошла танцевать. Зажигательный твист в ее исполнении заставил Петра Петровича предпринять ответные действия. Он танцевал прекрасно, сочетая в своей манере фокстрот, танцы народов Африки и индийские медитативные упражнения. Заметив огонек в глазах собеседницы, он обнял ее за талию, а через некоторое время они, на радость всему залу, изобразили несколько эффектных поз из Камасутры. В финале последней Вера и Сторожевский слились в страстном поцелуе.

— Знаете, что мне больше всего нравится в Боге? — спросила Вера, когда кто-то заказал «Композицию 367b» Энтони Брэкстона и зал окунулся в интимную атмосферу медленного танца. — Его беспредельная верность физике. Возьмем знаменитые слова Иисуса «если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: "перейди отсюда туда", и она перейдет». Это же значит — настолько хорошо знать все геологические, метеорологические, биохимические, какие-то там еще законы процессы, настолько прогрузиться в них, настолько хорошо чувствовать, что быть абсолютно уверенным в масштабном тектоническом сдвиге после определенного колебания воздуха. Вот это вера так вера! Не то что магические киношные фокусы.

— Логично, — согласился Сторожевский. — Иначе зачем этот пример с горой? Какому верующему придет на ум проверять на ней силу своей веры? Иисус, несомненно, топил за физику.

Неожиданно перед танцующими вырос белый официант с двумя рюмками на подносе.

— А вы уверены, что Бог любит именно трехмерную физику? — спросил он.

Вера вздрогнула, отпрянула от Сторожевского и расхохоталась.

— Я все поняла!

Она направилась к столику. Петр Петрович и официант последовали за ней. Она взяла меню и ткнула пальцем в красивое название.

— Две штуки.

— И мне две, — поддержал ее выбор Сторожевский.

Официант, поставив нетронутые рюмки на стол, отправился выполнять.

— Надя говорила, что вы еще специалист по музыке, — несмело начал Петр Петрович.

— Музыка — архитектура звуков? Ну-ну. И каков музыкальный вопрос? — хитро улыбаясь, спросила Вера.

Сторожевский замялся.

— Как вы охарактеризуете игру скрипача? — наконец спросил он.

— Прекрасное исполнение! — искренне восхитилась Вера.

— Почему вы так уверены?

— Я же спец!

— Почему тогда так недоволен Сальери?

— Хотите меня на чем-то подловить? — с все той же хитрой улыбкой спросила Вера. — Сальери, как известно, был очень недоволен моцартовским «Дон Жуаном», арию из которого исполнял старик. Считал, что эта безнравственная опера недостойна гения Моцарта. И его оскорбления «маляр негодный» и «фигляр презренный» относятся именно к Моцарту, а не к скрипачу.

— А над чем смеялся Моцарт?

Вера вздохнула.

— Меня начинает утомлять этот экзамен, — она достала телефон и зачитала: — «В финале "Дон Жуана" идет веселый ужин, во время которого приглашенные музыканты играют популярные мелодии из опер, в том числе из "Свадьбы Фигаро" самого Моцарта. При этом в "концерте" участвуют только деревянные духовые и валторна, отсутствуют струнные — основа симфонического оркестра. Комическое впечатление производят неуклюжая передача гобоем и кларнетом воздушных скрипичных пассажей». То есть воспроизводится эффект шедевра, изуродованного уличными музыкантами. — Вера убрала телефон и посмотрела на задумчиво кивающего Сторожевского. — Старик, играя на скрипке, как бы возвращает струнные в строй и получается... новый виток пародирования: «струнные» в данном случае не воспроизводят оригинал, а имитируют пародирующую его неуклюжую уличную игру, эффект которой достигается именно изъятием струнных. Представьте, как подглядевший кривляния слуги хозяин изображает, как тот над ним потешатся. Не важно, хорошо или плохо играл старый скрипач, в любом случае это уморительно смешно.

— Восхищен! — грустно признался Петр Петрович.

— Я сломала вашу теорию? — усмехнулась Вера.

— Ну, не то чтобы сломали, — замялся Сторожевский. — Я хотел сказать, что слепой скрипач — это мы, читатели пьесы. Мы, как и он, не видим происходящего — не способны представить, где находится Сальери, когда входит Моцарт, откуда он входит, как Сальери мог заранее увидеть скрипача. Мы, как и он, в своем читательском воображении, по сути дела, пародируем происходящее, даже пародируем пародию, как вы говорите, поскольку мысленно воспроизводим игру скрипача, его пародию на «Дон Жуана». То есть мы и никто другой исполняем музыкальную партию, фактически участвуем в действии пьесы...

— Я не треплю, когда маляр негодный замазывает однотонной белой краской прекрасный рисунок, — с угрозой в голосе произнесла Вера.

— Какой рисунок? — вздрогнул Сторожевский.

— А такой рисунок! Неужели вы не поняли, что, по мнению Моцарта, увидел Сальери?

— Что?

Вера, вновь не чокаясь, выпила рюмку водки.

— Моцарт еще в трактире предвидел реакцию Сальери, когда тот узнает, что он нес показать ему свое новое творение, но задержался по весьма сомнительной причине, -

Ты с этим шел ко мне
И мог остановиться у трактира
И слушать скрыпача слепого! — Боже!
Ты, Моцарт, недостоин сам себя.

Можно сказать, что уже тогда с ним в каком-то смысле был дух Сальери. У него дома Моцарт, — вероятно, находясь еще за дверью, — услышал пассаж о «голове безумца» и «гуляке праздном» и на какое-то мгновение подумал, что тот, действительно, видел его в трактире в компании слепого музыканта, и вменяет ему сейчас либо беспутную оперу, либо беспутное поведение, либо то и другое вместе. Так или иначе, он понял, что уличный музыкант не станет для Сальери сюрпризом. Но восклицание «Ты здесь! Давно ль?» развеяло этот мираж: если Сальери полагает, что Моцарт мог быть здесь давно, значит он не знает, что до этого тот был в трактире. Ну, или, может быть, он догадался, что Сальери, как и ему, мерещится постоянное присутствие коллеги по творческому цеху. После чего Моцарт со спокойной душой предъявляет свою «нежданную шутку».

— Дух Моцарта преследует Сальери, а дух Сальери преследует Моцарта, — усмехнулся Сторожевский.

— Что смешного? — не понравилась его реакция Вере.

— Раздвоение. Они раздваиваются и раздваивают друг друга. «Я шел к тебе, нес кое-что тебе я показать». «Мне не смешно, когда маляр негодный мне пачкает». То есть мне не смешно, что ты так обходишься с моим духом.

— Надя случайно не говорила, что я психиатр?

— Нет, но вы могли бы...

— Ну, тогда я пошла, справитесь сами.

Вера встала и зацокала каблучками в сторону выхода.

Сторожевский не мог оторвать взгляда от ее сочной фигурки.

— Официант, счет! — выкрикнул он, собираясь броситься за нею вдогонку.

Подошедший официант положил перед ним счет и сел на место Веры. Сторожевский полез за деньгами.

— Так что там про черного человека? — спросил официант.

— Про какого черного человека? — застыл Сторожевский.

— Если мы, читатели, оказываемся на месте слепого музыканта, становимся, как вы говорите, персонажем пьесы, то черный человек, который, как кажется Моцарту, сидит вместе с ним и Сальери, вероятно, тоже имеет к читателям какое-то отношение?

— И какое же?

— Учитывая, что мы, читатели, наслушались и наигрались всяких дожуанов в первой сцене, а также получили за это нагоняй от Сальери, можно предположить, что мы захотим ему как-то по-донжуановски отомстить, устроить визит каменного гостя, так сказать.

— И при чем тут черный человек?

— Мы заказываем Моцарту реквием, потом в присутствии Сальери отравляем его, и вся вина падает на Сальери. Он опозорен навеки.

— Вы отравляете?

— А кто? Реплика «Бросает яд в стакан Моцарта» крайне неопределенная. Как бросает? Из чего достает? На глазах у Моцарта или тайком? Никакой конкретики. Следовательно, отравление должны исполнять читатели. Как до этого они исполняли дизайн комнаты Сальери, игру скрипача, игру Моцарта. Читатель не просто персонаж, а одно из главных действующих лиц, поэтому Моцарт и чувствует его присутствие за столом.

— Но разве это месть Сальери, а не Моцарту?

— О, нет! К смерти Моцарта мы не причастны, мы отравляем его чисто фигурально, мифологически, на самом деле он умирает неизвестно от чего, а вот к дурной славе его спесивого друга очень даже причастны. Недаром пьеса кончается тирадой Сальери против тупой, бессмысленной толпы.

Петр Петрович почесал затылок. Он думал, сколько чаевых накинуть официанту за столь ценное сообщение. И тут он увидел возвращающуюся Веру. Ее презрительная улыбка, однако, помешала ему обрадоваться.

Она подошла, бросила на стол несколько купюр и вновь устремилась к выходу.

— Вера, вы неправильно поняли! — крикнул ей вслед Петр Петрович.

— Что?! Я?!

Вера захохотала так громко, так упоительно, что он испугался. Она уже не могла идти прямо, а, сотрясаясь от смеха, виляла из стороны в сторону, спотыкалась, падала на одно колено, вскакивала, но все так же быстро направлялась к выходу. Петр Петрович не мог подняться места — между ним и Верой выросла стена моцартианского смеха.

— Кстати, а какова роль в происходящем жены Моцарта? — спросил официант с язвительной усмешкой. — Ведь она тоже могла...

— Мне не смешно, когда маляр негодный мне пачкает Мадонну Рафаэля! — ударил кулаком по столу Сторожевский.