Да что вы знаете о Сорабджи?

Ничего не знаете. И я особо не знаю, но люблю его музыку.

Этот автор давно стал мемом в среде профессиональных пианистов, а я как бывший пианист-любитель попробую написать немного букв о том, как воспринимаю его творчество сейчас, в годы оголтелого пост- и даже мета-модерна.

Я помню себя с очень раннего возраста, буквально когда лежал в коляске. А уж когда меня повели заниматься на фортепиано, помню крайне хорошо. Тем более, что далеко ходить не нужно было — всё таинство приобщения к прекрасному происходило в соседней квартире. Помню, как меня покорил звук этого инструмента, особенно средний басовый регистр. Ты просто слышишь звук и кайфуешь: удара молоточком по струне достаточно, даже на плохом пианино.

Представьте музыку как бесконечный океан, где каждая волна — это нота на поверхности. Вы зажали правую педаль и играете хроматическую гамму на всей клавиатуре, все 88 клавиш, туда и обратно. И вот, оказывается, что глубина звукового океана поглощает возникающее наслоение диссонансов. Искушенному слушателю становится по кайфу просто от звука! От казалось бы обычного звучания струны — есть, наверное, в этом что-то первобытное.

Сорабджи писал музыку, которая отвергает идею развития и раскрытия темы. Во многих его текстах темы рождаются и гибнут каждые несколько тактов. Здесь нет классического развития, нет вшитого в мозг сапиенсов катарсиса трёх блатных аккордов (тоника, доминанта, субдоминанта, тоника), а есть лишь бесконечное становление, колеблющаяся поверхность озера постмодернистского мира, где любое великое сочинение будет обязательно разбито на осколки смыслов. Сорабджи словно предвидел наше время, где истина рассыпается на фрагменты, а линейность времени — иллюзия.

Его музыка — это математика, превращённая в поэзию. Исполнить Сорабджи — всё равно что пробежать марафон, декламируя наизусть «Улисса» . Руки пианиста должны стать восемью щупальцами, разум — выдержать давление «чёрных» нотных линеек и чудовищных сдвигов размера, душа — раствориться в этом океане звуков. И, насколько мне известно, чтобы пересчитать исполнителей его текстов, хватит даже пальцев одной руки. Ну, может быть, двух.

Сорабджи запрещал исполнять свои сочинения при жизни — жест, который сегодня кажется пророческим. В мире, где всё оцифровано, выложено, распродано, его музыка остаётся элитарной не в силу wonnabe снобизма, а потому что требует участия. Но люди разучились присутствовать. Концерты и культурные события превратились в фон для селфи, плейлисты — в звуковые обои. Сорабджи — он как индийский садху, медитирующий в центре мегаполиса: его музыка обнажает абсурд современного людского, где всё слышно, но ничего не услышано. Его столетние диссонансы говорят о том, что мы боимся настоящей сложности — той, что нельзя сократить до мема.