Тайны «Скупого рыцаря»
I
Пьеса начинается забавнейшей залепухой.
СЦЕНА I. (в башне).
АЛЬБЕР и ИВАН.
Альбер.
Во что бы то ни стало на турнире
Явлюсь я. Покажи мне шлем, Иван.
(Иван подает ему шлем.)
Пробит насквозь, испорчен. Невозможно
Его надеть. Достать мне надо новый.
Какой удар! проклятый граф Делорж!
Каким образом Альбер остался невредим, если его шлем пробит насквозь? Почему ни слова не говорится об угрожавшей ему смертельной опасности? В каком месте пробит шлем? Чуть выше головы? Это, казалось бы, единственный возможный вариант. Как выразился один из критиков, «копье прошло буквально по волосам бедного наследника богатого отца». Но тогда получается, что в шлеме было свободное пространство над головой, а это абсурд — зачем увеличивать зону поражения? Такие шлемы «с наворотами» бывают только в кино.
Что говорят комментаторы? Ничего.
Может быть, не все в курсе, что у нас до сих пор нет академического полного собрания сочинений Пушкина с комментариями. В 1935 вышел многообещающий пилотный т. 7. Драматические произведения, но из-за спешки и прочих проблем академическое ПСС решили выпускать без научного аппарата, последний 16-й том вышел в 1949. И вот с 1999 начали выходить прекрасные тома нового академического ПСС в 20 т. с подробнейшими, обстоятельнейшими, выверенными комментариями, опирающимися на огромное количество научных работ. Ведь готовилось это издание более 70 лет, выходили специальные периодические издания, главной задачей которых был сбор материала для этого ПСС. Трудились и трудятся над этим ПСС авторитетнейшие ученые. И что? А то, что зачастую это комментарии непрочитанных произведений. Почти в буквальном смысле. Комментируется некое устоявшееся представление о тексте, далеко не всегда сообразующееся с тем, что в нем написано. Нет, это не ложное представление, но катастрофически не полное. А иногда и ложное. На данный момент вышло 4 с половиной тома: т. 1 (1999), т. 2, кн.1 (2004) и кн. 2 (2016), т. 3, кн. 1 (2019), т. 7 (2009) и т. 9 (2024). Как видите, дожить до выхода всех 20 томов шансов мало. Но нас интересует т. 7. Драматические произведения (есть в электронной библиотеке «ImWerden»). Ссылаться на него я практически не буду, просто предлагаю полюбопытствовать, насколько там о «Скупом рыцаре» серьезно, богато, интересно и... мимо. Или почти мимо. Я говорю это не столько в упрек комментаторам — хрен знает, какие там у них условия работы, какие требования, какие редакторы, — сколько чтобы подчеркнуть, как много еще не сделано в плане изучения «нашего всего». Даже не изучения, а чтения.
Пара-тройка залепух есть еще в этой и других сценах, есть много другого рода неопределенностей — технических, это когда элемент не поражает своей алогичностью, но не очень понятно, зачем он здесь нужен, какую функцию выполняет. Есть еще потенциальные неопределенности, иначе говоря, двусмысленности — когда элемент, в принципе, на месте, но в пазы этого места укладывается не полностью, а метит куда-то еще. И есть, самое главное, сюжетные неопределенности — когда тайна элемента раскрывается в процессе развития сюжета. Как в детективе. Задача-максимум — прочитать пьесу так, чтобы критические (залепухи), технические и потенциальные неопределенности стали сюжетными, то есть чтобы все темные места обрели ясный сюжетный смысл. Выполнить эту задачу в рамках этого имхоча мы, конечно, не сможем (может быть, как-нибудь еще коснусь этой пьесы в блогах), но постараемся разглядеть определенную сюжетную направленность неопределенностей.
Вернемся к пробоине в шлеме. Чтобы ее «залатать», необходимо ответить на следующие вопросы:
1. Турнир прошел несколько дней назад, минимум два, судя по словам Ивана о Делорже («он сутки замертво лежал — и вряд ли оправился»), почему именно сейчас Альберу захотелось посмотреть на свой шлем? Неужели не налюбовался после турнира? Так приятно вспоминать удар копьем по шарабану? Или надеялся, что пробоина в шлеме за это время зарастет? Кстати, а зачем вообще просить его подать? Зачем так обременять постановщиков задачей нарисовать в каком-то непонятном месте дыру? Почему бы просто не спросить Ивана, как дела с шлемом? Нет! Автору, видимо, очень надо было ткнуть читателю в глаза этой залепухой — мол, думайте!
2. Как там дела с правилами турнира? Насколько нам известно, удары наносить можно было только тупым концом копья. Бывало, рыцари входили в раж и клали на это правило. Бывало, по особой договоренности, били острым концом, но это чрезвычайно редко, по очень-очень особым кроваво-мстительным случаям. Наш случай на такой не похож, иначе Альбер имел бы право добить Делоржа.
3. Почему именно кузнецу вчера вечером Иван отнес последнюю бутылку вина? Ок, надо подчеркнуть щедрость Альбера в пику скупости отца, но почему не мельнику, не садовнику, не плотнику, а именно кузнецу?
Последний вопрос, как вы поняли, ставит все на свои места. Была только вмятина, Иван понес шлем кузнецу, чтоб он ее выправил, а тот — видимо, приняв на пару с Иваном, вина, — не выправил, а проделал дыру, так бывает. Иван только что вернулся, и Альбер хочет ознакомиться с результатами ремонта. Вердикт: «пробит насквозь, испорчен». Иван, вероятно, уже доложил перед этим, что кузнец болен (кто бы сомневался?) и у него не все получилось. Однако Альбера эта неудача не повергает в уныние, а дает повод разрисовать новыми красками свою победу на турнире. Появляется, в частности, такая залепуха:
И платье нужно мне. В последний раз
Все рыцари сидели тут в атласе
Да бархате; я в латах был один
За герцогским столом. Отговорился
Я тем, что на турнир попал случайно.
Что значит «тут»? Пир был, разумеется, во дворце Герцога, от которого замок Барона находится на приличном расстоянии, иначе бы последний чаще появлялся при дворе и у Герцога было больше информации о его сыне. Альбер, похоже, зарапортовался, путает свои дружеские (или на пару с Иваном) пирушки с герцогским пиром. Да и едва ли бы ему позволили сидеть за столом в латах, это же неприлично. И что он, вообще, будет за столом в латах делать? Орехи колоть?
Короче, что там на самом деле происходило на турнире и после него, мы теперь не знаем. Знаем только, что Альбер — большой выдумщик. Может быть, очень большой. Пьеса начинается заявлением, что Альбер явится на турнире, который, видимо, будет уже скоро. Но рыцарские турниры проводились отнюдь не часто: раз в год или даже в несколько лет, минимум через несколько месяцев. Не рисует ли он в воображении свою будущую схватку с Делоржем? А пьянчуга Иван ему подпевает. Герцог в третьей сцене ничего не говорит о состоявшемся недавно турнире. Хотя кто тогда помял Альберу шлем? Иван? Вопросов остается много.
II
Перейдем сразу к третьей сцене. Здесь явных залепух нет, но есть две большие технические неопределенности. То есть мы сосредоточим внимание на двух, так-то их больше.
1. Почему Барон умирает в отсутствие Альбера на сцене? Перед тем как Барону становится плохо, Герцог отсылает его сына, и тот, как указано в ремарке, выходит. Скупой рыцарь умирает в присутствии одного Герцога. Учитывая, что пьеса, как традиционно считается, об отцах и детях, финальная мизансцена с участием сына всяко не помешала бы, тем более никакой сюжетной необходимости в отбытии Альбера нет. Недаром ремарка «Альбер выходит», как правило, игнорируется в постановках «Скупого рыцаря». Во всеми любимой экранизации Швейцера Альбер, правда, выходит, но возвращается и выхватывает ключи из-за пояса уже мертвого отца.
2. Куда делся отец Герцога?
Барон, усердье ваше нам известно;
Вы деду были другом; мой отец
Вас уважал. И я всегда считал
Вас верным, храбрым рыцарем — но сядем.
У вас, барон, есть дети?
Если Герцог-дед был другом Барона, то он, в принципе, мог дожить и до нынешней сцены. Отец же Герцога умер явно раньше достижения старости. Естественной ли была его смерть?
Начнем со второго вопроса. Подозрение падает на Герцога-сына, так как ему была выгодна смерть Герцога-отца. Нам мудрено догадаться, но пушкинских читателей к этой мысли должны были подтолкнуть обстоятельства смерти Павла I.
В свете этого предположения обвинение, выдвинутое Бароном против сына, приобретает особый смысл. Барон, заметим, не решается его произнести:
… меня
Вы принуждаете сказать о сыне
То, что желал от вас бы утаить.
Скупой рыцарь, вероятно, не столько стыдится за Альбера, сколько избегает параллели между его «злодейским замыслом» и обстоятельствами восшествия на престол Герцога-сына. С другой стороны, возникает предположение, что обвинение Барона смоделировано им по образцу трагедии, произошедшей во дворце. То есть Барон намекает Герцогу на причину, по которой не хочет видеть сына при его дворе: зарождение у Альбера мысли об убийстве отца он ставит в зависимость от обстоятельств смены власти в герцогстве и своим неожиданным обвинением (доказывать которое он отказывается) хочет дать понять, что если у его сына такой мысли ещё не возникало, то она обязательно появится в приближении Герцога, снискавшего славу отцеубийцы. Получается, Барон обвиняет не столько сына, сколько Герцога.
Это завуалированное обвинение перерастает в настоящую гамлетовскую «мышеловку» в момент внезапного появления Альбера. Последний, напомню, в конце первой сцены сам сравнивает себя с мышью:
... пускай отца заставят
Меня держать как сына, не как мышь,
Рожденную в подполье.
В итоге, он действительно становится, хотя и неумышленно, причиной смерти отца. «Мышеловка» захлопывается. В своей игре с Герцогом, изображая его покойного отца, Барон переходит грань актерства и достигает «полной гибели всерьёз». Причем умирает рыцарь после того, как Герцог отбирает перчатку у изображавшего «мышь», то есть замещавшего его, Альбера. Герцог как бы вступает в игру Барона и переадресует вызов себе.
Но это еще не все.
В «Моцарте и Сальери» рассказывается, как друг отравил друга. Возможно, подобный сюжет подразумевается и в «Скупом рыцаре».
Я свистну, и ко мне послушно, робко
Вползет окровавленное злодейство,
И руку будет мне лизать, и в очи
Смотреть, в них знак моей читая воли.
Это описание напоминает ростовщика Соломона, предлагавшего Альберу отравить отца. Отсюда может возникнуть подозрение, что в прошлом Барон прибегал к его услугам, после чего образ злодейства и стал ассоциироваться в представлении рыцаря с образом коварного жида-отравителя. Это подозрение усиливается в финале монолога Скупого рыцаря:
… совесть
<…>
Незваный гость, докучный собеседник,
Заимодавец грубый…
Эти определения также напоминают Соломона. Вероятно, его вид пробуждал в Бароне муки совести, в результате чего не только злодейство, но и совесть стала ассоциироваться у него с образом сообщника.
Сравнивая совесть с ведьмой, которая заставляет могилы высылать мертвых, Барон чуть ли не цитирует шекспировского Макбета, во время устроенного им пира увидевшего перед собою призрак Банко, его друга, в котором он увидел соперника и приказал его убить:
Уж если тех, кто погребен, могилы
Обратно шлют, пусть нам кладбищем служит
Утроба коршунья.
Заметивший эту параллель Н.О. Лернер указал также сходные места в «Буре», «Гамлете» и «Генрихе VI». Мы отдаем предпочтение «Макбету» благодаря аналогичной сюжетной ситуации, предстающей в воображении барона: мертвые, высылаемые из могилы во время пира, устроенного всесильным владыкой. Шекспировский интертекст актуализирует мотивы прежней дружбы, преступления, совершенного чужими руками, мук совести, а также мотив соперничества за власть, указывающий на возможную причину убийства Бароном Герцога-деда. Вероятно, эта причина заключалась в зависти рыцаря к законному, данному Богом, правителю. Плодом зависти или поводом для нее могло стать несметное богатство Барона, в котором он видит инструмент владычества над миром. Подобным образом Сальери, многие годы собиравший арсенал технических средств, которые должны были заместить ему музыкальный гений, завидовал Моцарту, обладавшему божественным творческим даром, и в конце концов решился на его убийство.
Мистицизм скупого рыцаря, выразившийся в его желании стать после смерти сторожевою тенью своих сундуков, дает основания полагать, что, придя во дворец, он имеет представление об обитающих здесь духах прежних герцогов, один из которых стал его жертвой, а другой был обязан ему восшествием на престол. На мистическую настроенность Барона особенно должно было повлиять внезапное появление Альбера. Это появление он мог расценить как результат действия потусторонних сил, управляющих происходящим. Старый рыцарь в этот момент, кажется, чувствует, что на его стороне дух Герцога-отца — в ответ на брошенное сыном обвинение во лжи он произносит слова, обнаруживающие ожидание помощи сверхъестественных сил:
И гром еще не грянул, Боже правый!
Гром для Барона грянул, когда Герцог выхватил перчатку у Альбера. Вероятно, в этот момент ему открылось участие в происходящем еще одного загробного духа — в Герцоге-сыне, неожиданно вмешавшемся в «мышеловку», он увидел Герцога-деда, некогда им, Бароном, отравленного.
Таким образом, две тайные сюжетные линии «Скупого рыцаря», связанные с обстоятельствами смерти Герцога-отца и Герцога-деда, сливаются в финале пьесы воедино: пытаясь вызвать у молодого правителя угрызения совести за убийство отца, Барон оказывается жертвой собственной совести, казнящей его за убийство друга. Удаление Альбера также согласуется с этим смыслом, поскольку отводит на задний план отношения между Бароном и сыном, а на передний выводит отношения между Бароном и Герцогом, точнее Герцогами.
С точки зрения такого прочтения, финал третьей сцены перекликается с финалами двух предыдущих сцен, так сказать, семантически рифмуется с ними. Первая сцена оканчивается заявлением Альбера, что он не желает быть «мышью, рожденной в подполье». В финале второй сцены, изображающей Барона в подвале, как бы реализующей вторую часть метафоры Альбера, возникает мотив мертвых, высылаемых совестью из могилы («подвала земной жизни»), и мотив загробного духа, ставшего сторожевой тенью своих прижизненных владений. В финальное действие третьей сцены вмешиваются духи прежних хозяев герцогского дворца. Вместе с тем в разыгрываемой здесь «мышеловке» реализуется «гамлетовская» коннотация метафоры Альбера. Таким образом, от сцены к сцене в «Скупом рыцаре» происходит последовательное семантическое углубление мотива «подпольного» существования.
Еще одним аргументом в пользу нашего прочтения является "рифма" финалов «Скупого рыцаря» и «Каменного гостя»: Дон Гуан гибнет от вмешательства сверхъестественных сил – каменной статуи некогда поверженного им противника; при этом смерть героя наступает в тот момент, когда Командор сжимает его руку, - Барон умирает, когда Герцог берет его перчатку, что можно тоже трактовать как символическое «рукопожатие»; перед смертью Дон Гуан произносит текст, архитектонически, ритмически и семантически тождественный речи умирающего Барона:
Дон Гуан
Вот она… о, тяжело
Пожатье каменной его десницы!
Оставь меня, пусти — пусти мне руку…
Я гибну — кончено — о Дона Анна!
(Проваливаются.)
Барон
Простите, государь…
Стоять я не могу… мои колени
Слабеют… душно!.. душно!.. Где ключи?
Ключи, ключи мои!...
Если мотив отцеубийства вызывает в памяти обстоятельства смерти Павла I, то предполагаемое убийство Бароном Герцога-деда ассоциируется с русскими дворцовыми переворотами XVIII века, в течение которого неоднократно свергались законные правители, а к власти приходили фавориты и олигархи.
Вероятно, странный выбор имени слуги Альбера тоже должен был указать на какое-то отношение пьесы к русской истории.
Остается напомнить, что «Скупой рыцарь» впервые был опубликован в 1836 году в первом номере основанного Пушкиным журнала «Современник».
III
Какова связь между шлемом Альбера и «подпольным» сюжетом? Может быть, автор хотел противопоставить безобидным фантазиям Альбера жестокую и действенную фантастику, основанную на истории и мифологии? Едва ли только это. Для окончательных выводов нужно проанализировать много промежуточных звеньев. Но раз уж упомянули автора, то давайте уделим ему внимание — не реальному А. С. Пушкину (на параллелях с биографией которого сосредоточились комментаторы ПСС), а автору-персонажу.
Пьеса имеет подзаголовок «Сцены из Ченстоновой траги-комедии: The covetous Knight», вызывающий ряд вопросов.
1. Ченстоном назван популярный в пушкинское время Уильям Шенстон (1714–1763). У него нет ничего похожего на пьесу «Скупой рыцарь». Почему же автор указан настоящий, а произведение — вымышленное? Странноватая мистификация, обычно вымышляется или не вымышляется и то и другое.
2. Почему имя автора дано по-русски, а название его пьесы — по-английски?
3. Что означает «сцены»? Трагикомедия переведена не полностью? Какие сцены выбраны для перевода — трагические или комические?
История создания пьесы приобретает черты инсценировки. В подзаголовке, как кажется, разыгрывается своя пьеса: исторический Шенстон выступает в вымышленной ситуации, увиденной глазами представителя другой культуры: он пишет трагикомедию «The covetous Knight» (именно пишет, а не выступает как ее автор, поскольку у исторического Шенстона такого произведения нет), а русский автор выбирает из нее несколько сцен для перевода и публикации. Этот выбор, как мы теперь можем думать, обусловлен аллюзионным содержанием, которое мы заметили в третьей сцене — намеком на убийство Павла I. Тогда и выбор английской пьесы может быть обусловлен активным участием Англии в этом убийстве (Павел взял курс на сближение с наполеоновской Францией, что англичан не устраивало). Русские заговорщики как бы перевели на язык русской действительности английский трагикомический замысел.
Так или иначе, русский автор-переводчик пьесы выступает в ней именно в качестве персонажа. Он обозначен подписью Р. в конце текста, которая, заметим, не включена в текст академического издания 2009 года. Таким образом, из текста выкинут один из главных героев. Смелый ход! Можно возразить, что это латинская П, то есть Пушкин. Но тогда получается нонсенс: русский автор переводит на русский язык английскую пьесу и подписывает ее латинской буквой.
Что может означать русская Р? Редактор? Русский? Рыцарь? Романтик? Рок? Едва ли есть какой-то один правильный ответ.
Если уж речь пошла о косяках академического издания, то вот еще один.
Воспроизводя подзаголовок пьесы, редакторы ПСС опирались не на последнее прижизненное издание произведения, как это обычно делается, а на беловой авторский автограф — рукопись, представленную автором для публикации. А ведь публиковал ее сам автор — в своем журнале «Современник». Они посчитали, что по вине переписчика или наборщика в текст закрались опечатки. В беловом автографе написано the covetous Knight, а в «Современнике» — The cavetous Knigth.
Но две опечатки в одном словосочетании, да еще и в подзаголовке, считай на витрине текста, не слишком ли это? Нет ли и здесь какой-то игры? Отголоска драмы перевоплощения английского в русский?
Заголовок «Скупой рыцарь» дает понять, что в оригинале было The covetous Knight, хотя остается шанс и для The cavetous Knight, что можно перевести как «Пещерный рыцарь» или «Подземный рыцарь». То есть в оригинале скупость, возможно, не была на первом плане. Но явная «опечатка» во втором слове — замена местами «h» и «t» — подталкивает к мысли, что и первое было изменено. Однако так ли бессмысленна эта вторая опечатка? Она фокусирует как бы корень «knig» и как бы суффикс «th», с помощью которого в английском образуются абстрактные существительные, обозначающие состояние или качество. Получается русско-английский гибрид со значением «книжность». «Пещерная книжность»? «Подпольная книжность»? Словосочетания, в контексте наших разысканий, кажется, не совсем лишенные смысла.
Читатель, конечно, должен был догадаться, что это опечатки, но их форма, их возможная интерпретация могли навести его на кое-какие мысли, пробить шлем его консервативного чтения.
На фото и скринах «Маленькие трагедии» в постановках Костромского театра им А. Н. Островского (1, 3, 5) и театра им. Комиссаржевской (2, 4).