Почти правдивая история из курсантской жизни в стародавние времена

Кто служил, тот поймёт (ненормативная лексика, а как без этого в армии?) 

Как то в наряде по роте — то, се, ночь, часиков эдак два, может больше, только на тумбу встал (до этого дрых по жребию, в смысле отдыхал: «... не более 4 часов в сутки...», как в кровью написанном прописано). Зима, холодно в казарме, да и голодно как-то.

Братва укрыта по ноздри, сверху шинели. Духан от физиологических особенностей организмов уставших курсантов жуткий — но привычка, как бы и не замечаешь... Короче, нюхай друг хлебный дух!

Мысли о доме, об отпуске, девках, пиве и т. д. Тоска в общем. И вдруг... разудалая музыка (с ударением на ы), и песняк какой-то из блатоты. По звуку из бытовки, а точнее из сушилки херачит. Голос высокий, зычный — короче он, Кусков, расслабляется, спутать невозможно. И бэк-вокал протяжный: по тембру скотскому — курсанты И. и П. Короче, враг гуляет — по голосам судить, так шваркнули грамм по триста, не менее.

Зависть душит до слез: твою мать, кто-то (ну ладно старшина, по должности положено) паскудоподобный жрет водяру, песни пьные орет и жрет от пуза (из серии: всю капусту на год вперед сожрали сволочи). А тут, пропадай безвременно, да и обозначенный дежурным по роте участок казармы, крытый квадратиками линолиума (какая сука придумала?), штык-ножом скрести еще придется. И спать ведь не придется, потому как и умывальник еще есть, и очочки, обосранные и обоссанные товарищами по оружию ждут своего часа.

В общем, пацанчики мои вы боевые, полная безнадега в курсантстком сердце...

И вдруг, чу... Хлопает входная дверь в казарму. А ведь не видно ни хера — дежурное освещение слабой полоской света только посередине, по проходу синим паскудным светом. Из мрака появляется помощник дежурного по училищу в звании подполковника и живенько так ко мне. Я, как положено, копыто к черепу и из устава внутренней службы:

— Дежурный по роте на выход! (дежурного последний раз видел на вечерней поверке, дрыхнет, скорей всего, сволочь) А мне ответ держать перед подполом этим бодрым.

Собственно, все бы и обошлось — подпол только обозначал проверку несения службы, но тут, (о боже!) из-за угла в этот момент раздался очередной обертон старшины, что-то типа: «по тундре, по железной дороге...». Ну и так далее.

Грозно и гневно мне:

— Эт-т-то кто, дневальный? Кто это? — шипит ошарашенный подпол.

— Не могу знать, только встал на тумбочку — отчеканил такой же ох. евший дневальный (а в голове пронеслось убойное:

— Дурак ты, братец,

— Так точно, дурак, ваш бродь....

Подпол рванул в бытовку и забарабанил в дверь сушилки, заблажил:

— Немедленно открыть! С вами говорит помощник дежурного по училищу подполковник Нский!

Из-за двери — мертвая тишина. Снова подпол барабанил и бил в дверь, даже ножкой в хромовом сапожке. Но огольцы, как я понял, живыми, да и мертвыми сдаваться не собирались. Такой залет не простят никогда и никому! Можно сказать полная общевойсковая жопа!

Честно говоря, братия, я от удовольствия даже руки потирал. Одним выстрелом и столько зайцев! Всех, кого ненавидел всеми фибрами своей курсантской израненой души (думаю, что процентов девяносто пять от состава роты тоже) — к ногтю! Только бы подпол не свалил, довел праведное дело до конца.

Тем не менее, дверь так и не открылась, и подпол пошел на военную хитрость. Он продефилировал к выходу (я чуть не заплакал — куда же ты, родной, я могу помочь дверь вынести, только прикажи!) и скрылся в темноте, подчеркнуто громко хлопнув при этом дверью. Несколько минут продолжалась звенящая, как пишут в романах, тишина. Потом шуршание, лязг открываемого замка (или что похожее) и...

Из-за угла бытовки показалось абсолютно трезвое! перекошенное страхом лицо старшины.

— Дневальный, дневальный, он ушел?

— Ушел, говорю (вот сука).

Из-за того же угла показалась (уже опять опьяневшая) слегка нетвердая фигура Кускова в фуфайке, галифе п\ш и тапках — «ни шагу назад». Волосенки влажные, спутавшиеся, глазенки мутноватые. За ним, как нагадившие, побитые сучки — два молодца из ларца, бухие в сопли и слабо соображавшие И. и П. (все образчики дисциплины, словоблудия, говноедства и, как выяснилось УСН, кто забыл — употребление спиртных напитков).

Кусков (набирая сталь в голосе):

— Кто это был?

— Пом. деж.

— Ушел?

— Так точно!

— Не представился?

— Никак нет!

— Ну и хуй с ним!

И тут, как черт из табакерки, из дальней темной дверной ниши, грозно-гневно-испепеляющее:

— Все трое ко мне!!!!!!

НЕМАЯ СЦЕНА... (Какой там «Ревизор», и рядом не лежал). Шок, нокдаун вместе с дауном на пьяных рожах, нокаут, пиздец, причем всем. «Молодец подпол, — думаю, умняжка ты моя хромо-портупейно-пистолетная, грамотно провел рекогнобомбежку, или как там на тактике учили, просто образец оперативного искусства — взял теплыми и с поличным!»

Две крысы-говноеда, сзади старшины не стали испытывать судьбину свою и быстренько так, шусть — влево и вправо от старшины, в темноту кубриков, как будто и не было сволочей-призраков, просто растворились в темноте — суки.

Ну а Кускову ретироваться (к чести его!) все же не по чину... так и остался стоять, как соляной столб, быстро хлопая опять осоловевшими глазенками, приняв строевую стойку.

Подпол не стал ждать выполнения, пожалуй, неуместной в подобной ситуации команды, и сам быстренько подбежал, подкатил, подлетел к «столбу».

— Представьтесь, курсант!

— Старшина 13-ой роты старший сержант баритоном-металлом отчеканил, как гвоздь в сапожину вбил Кусков!

— Ты че, старшина, охуел? Это как понимать? Ты кто, вообще? На тебя наряд смотрит!

— Товарищ подполковник, виноват, так получилось, бла-бла — короче всякую хню нес Вован-старшина и металл в гласе зычном стал пропадать сам собой и, о чудо, испарился сам собой!

Рядом, метров пять не больше, стоял не грозный как янычар, не знающий жалости, как известно, ни к женщинам, ни к детям, старшина Кусков, а раздавленный и слабый, как нашкодивший школьник, разбивший стекло в школьном женском туалете, человек, нет человечек! Где сталь, где поставленный зычный театральный голос, где такие же театральные позы, праведное возмущение нарушением воинской дисциплины ротой или отдельными распиздяями?! Мало того, что голос дрожал, — глаза предательски увлажнились.

Право честно, братия, жалость-паскуда душить начала... А где кровь, слезы и пот моих боевых, так сказать товарищей по врученному Родиной оружию (забери ты Мать-родина яво обратно, вместе с энтим обоссанным от страха...)

Вот, однако, и точки над «i» расставлены, — никакой ты не монстр, боец без страха и упрека, гроза НАТО или какой еще армии вероятного супостата, а простой, такой же как и мы из плоти и крови, которую тоже кто-то пить не хило может и вставить кое-куда хер точно так же, как и ты пытался...

Подпол, оставь старшину, не убивай, в принципе Вован не такой уже гандон — иногда даже справедливым бывает, предательские мысли в голове, может как помочь? А как? Ну не насильно же говноеды в лейку старшинскую заливали...

Попал по самое не могу, не хочу, захохочу. Отъебись, подпол, ан нет, не вылезет из сжавшейся попки старшинской командирский, старшеофицерский пенис, хоть тяни ты его танковым фалом.

Подпол это тоже понял... Начал грозно, но уже не так, как ранее...

— Ты из войск, старшина?

— Так точно! Товарищ подполковник! (металла в гласе нет, но что-то, похожее на надежду, заискивающее...)

— Где служил?

— В Забайкалье, ЗабВО, Борзя, в/ч номер 55555

— Ну ни хуя себе, в моем полку, мудила... Кто командир полка?

— Подполковник Петров

— Ну, ни хуя себе, дружок мой, что уже командир полка?

— Так точно (жалостливо, моляще, без металла)

— Херово там? С сопок так же дует? (как будто с чудесным, волшебным уездом подпола на большую землю, в цивилизацию, в теплый сортир и ванну с душем, потому как ЗабВО — это забудь вернуться обратно, все знают), эти злобные, ледяные монгольские ветра (с ударением на последнем слоге), перестали дуть.

— Так точно, сурово, товарищ подполковник (на товарище подполковнике старшина делает прогибательский акцент).

В общем, подытожил подпол, — плохи дела, твои, старшина, это понимаешь? Очень даже плохи!

— Понимаю, товарищ подполковник

Утром доложишь командиру роты, понял меня? Дежурному по училищу докладывать не буду, но помни, еще раз и...

— Так точно, товарищ подполковник (металл, баритон, виват, праздник, а не ебануть ли на радостях, добить что в пузырике осталось, да нет же, нельзя, как можно, ведь однополчанин пожалел, оценил, спас, другой бы урыл, а может...).

Это уже из области догадок, други. Думаю, что на жопе у Вована отлегло, да и крысы спаслись, благодаря ему же...

Гнусье поганое, не люди, людишки мерзкие, хоть бы их прищемили. Особенно И, или ильча, как по дружески, чуть ли не любовно называли его друганы-срочники. Подобного подонка не встречал, право честно, ни до, ни после.

Но, как, известно, ничто на земле... Приголубил в конце марафона учебного, курсе на 4-м, наверное, сердешного Ш., — опустил почки. Вспомнил все, в том числе и воровство шампуней и прочих парфюмов заморских!

Короче глаголя, попиздил старшина походкой шаркающей, в тапочках «ни шагу...», опустив голову, ни разу! не глянув на загрустившего дневального и не проверив несение службы, как положено, не сказав что-нибудь жизнеутверждающее, типа: служи, как я служил! Сказать ведь нечего... Попиздил в коечку свою старшинскую — «уснуть и видеть сны». Как там, у Вильяма нашего, Шекспира: «вот и ответ...» Все таки, быть, потому, как не быть, — пролетело мимо старшинской жопы.