Мы уходили из Дудинки с последним караваном. Ледовая обстановка на Енисее была сложной: торосы почти двухметровой толщины. Ледоколы пытались поддерживать канал на фарватере, но удавалось это плохо. Сильный ветер со стороны моря Лаптевых нагнал морского льда, закупорил устье. А всё то, что наколотили ледокольщики, могучим течением реки как раз и сносилось туда, к этому затору.
В порту тогда оставались три судна: случайно забредший из Игарки архангельский лесовоз, могучая рыжая «морковка» — судно супер-ледового класса типа СА-15, и мы. У нас тоже морда была ледокольная, но силовая установка не такая мощная, как у коллег. Выйти через такой лёд, который скопился в устье реки, мы самостоятельно не могли. Оставалось уповать на помощь ледокола. Но тот тащил «на усах» архангельское судно. «На усах» — это жаргонное выражение. У каждого арктического колуна на корме есть специальное углубление, обложенное мощными кранцами. В это углубление загоняют нос транспортного судна, после чего оно и ледокол скрепляются толстыми стальными концами, «усами». Очень толстыми, диаметром более тридцати сантиметров. Так они вместе, крепко связанные, и пробиваются через ледовое поле.
Когда мы подошли совсем близко к устью, стало ясно, что всех ледоколу вывести не удастся. Капитаны наших четырёх судов связались друг с другом по радио, после чего колун с соламбальцем «на усах» и «морковка» двинулись дальше, а мы остались стоять. Своих силёнок пробить быстро сходящиеся за кормой ледокола поля нам не хватало. Было решено, что сначала выведут на чистую воду архангельское судно, потому что его корпус был самым слабым и мог не выдержать напора торосов. СА-15, с его двадцатью пятью тысячами лошадок мощности, мог ещё попробовать побороться самостоятельно, но мы, с нашим «табуном» в одиннадцать тысяч, шансов явно не имели. Оставалось только ждать, пока колун вернётся за нами.
Стоим. Ждём. Сутки, вторые, шестые... Кругом — «белое безмолвие» и полярная ночь. Только где-то далеко сзади из-за сопок пробивается слабое сияние огней оставленной нами Дудинки.
А потом и вовсе пришла радиограмма о том, что никто за нами не придёт. Очень тяжёлая обстановка в восточном секторе Арктики, в ледяной ловушке оказались десятки судов, и все мурманские ледоколы отправлены к соседям на помощь. Ну, что ж? Решили пробиваться сами. Запустили Главный, попробовали двигаться. Безуспешно. Лёд плотный, речной, не колется, собака. Кое-как, работая на задний ход, сумели намыть за кормой полынью метров в сорок длиной. Соскользнули в неё, отошли, насколько это было возможно — и рывком вперёд. Удар! Всё судно содрогнулось от киля до клотика, но мы прорубились на несколько метров вперёд. Опять отошли, снова пошли на штурм ледяного поля...
Так мы долбились почти сутки. Прошли за это время кабельтова два, а топлива сожрали, как на суточном морском переходе. Ясно было, что если мы продолжим в том же духе, то нам его не хватит даже для того, чтобы на чистую воду выйти. Посовещались судовые «бугры» и решили оставить попытки пробиться самостоятельно. Связались с пароходством, обрисовали ситуацию и получили «добро» на постановку судна на зимовку. Папанинцы...
На следующий день на судне начался самый настоящий аврал: мы подсчитывали судовые запасы — топливо, пресную воду, провизию. Посчитали. Если расходовать экономно, то должно было до весны хватить. Потом долго и упорно утепляли пароход и готовили судовые системы к зимовке. Закрывали самодельными деревянными щитами все наружные иллюминаторы, сливали воду из пожарной магистрали, чтобы она не замёрзла в трубах и не порвала их в лоскуты. Несчастный четвёртый механик, коего на флоте в шутку звали «король дерьма, воды и пара» (по системам, находящимся в его заведовании), ползал по бортовым коридорам и донному тоннелю, в сотый раз проверяя готовность систем обогрева.
Всё, приготовились. Зимуем. То есть, тупо стоим во льдах в дельте Енисея в ожидании улучшения ледовой обстановки. Днём выполняем рутинные работы по обслуживанию судна, по вечерам собираемся в столовой команды на просмотр кинофильма. И так день за днём. Точнее — ночь за ночью, ибо темень вокруг непролазная, несмотря на время суток. Тоска зелёная...
Нельзя сказать, что всё обходилось без эксцессов. Пару раз замерзали и рвались на части паровые магистрали, ведущие к балластным и топливным танкам. Естественно, это приводило к незапланированным потерям пресной воды, и скоро на судне была введена «вододисциплина» — судовые туалеты и душевые включались только по несколько раз в день, по расписанию. Впрочем, бегать в гальюн «по свистку» всем быстро надоело и была организована экспедиция за пресной водой. Бензопилой мы выпиливали кубы льда, поднимали их на палубу судовым краном и перетаскивали в машинное отделение. Там нами была сооружена из подручных средств адская машина, растапливающая этот лёд (здоровый стальной куб, опоясанный паропроводом). Вода из неё стекала в наши танки запаса.
Мясо в судовых кладовых тоже в конце концов закончилось и мы перешли на тушёнку с макаронами. В оригинале такое блюдо носит название «макароны по-флотски» и весьма любимо моряками, но есть его каждый день?... В итоге название его слегка изменилось. В конце зимовки иначе как «макароны по-скотски» уже никто эту хавку и не называл.
Один раз к нам подъехали на оленях местные чукчи. Предложили поменять на водку оленину и здоровенных енисейских осетров. На водку! А где её взять-то после почти двух месяцев стоянки во льдах? Сожрали водку к этому времени... Кое-как сумели с ними договориться и взяли одну оленью тушу в обмен на просроченные ракеты и фальшфейеры из аварийного пиротехнического запаса. А оленину эту надо ещё уметь готовить, как оказалось. Попробовала повариха нам её поджарить, так народ есть не стал, несмотря на то, что макароны у всех уже поперёк глотки стояли. Уж больно вкус специальный. Да цвет у мяса какой-то фиолетово-красный. Попытались вымачивать в уксусе — ещё гаже получилось. Так и оставили эту тушу в мясной рефкамере. На чёрный день, так сказать.
Потом закончилась мука и мы перешли со свежевыпеченного хлеба на сухари и галеты. Впрочем, это никого не расстроило: съэкономленные таким образом дрожжи уже на следующий день были пущены в дело, и по судну пополз всё более заметный с каждым днём запашок свежей браги. Судовые «бугры» благоразумно сделали вид, что всего этого не видят.
Вот так мы и жили. К исходу третьего месяца проклятая зимовка осточертела всем. Поэтому, когда тьму полярной ночи наконец разорвал яркий свет ледокольного ходового прожектора, радости невольных «папанинцев» не было предела. Два дизельных ледокола обкололи нас по периметру и помогли выйти в полынью чистой воды. Потом подцепили нас «на усы» и потащили в родную Мурляндию. Ледовая эпопея длиной в девяносто семь дней закончилась.
Осталась, как напоминание о ней, только кипа фотографий, да ещё памятная медаль, изготовленная судовыми умельцами.
