Тайны «Пиковой дамы»

Повесть начинается двумя забавнейшими залепухами (выделил их курсивом).

«Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра. Те, которые остались в выигрыше, ели с большим аппетитом, прочие, в рассеянности, сидели перед пустыми своими приборами. Но шампанское явилось, разговор оживился, и все приняли в нем участие.

— Что ты сделал, Сурин? — спросил хозяин.

— Проиграл, по обыкновению. Надобно признаться, что я несчастлив: играю мирандолем, никогда не горячусь, ничем меня с толку не собьешь, а все проигрываюсь!»

Что означают пустые приборы проигравших? Они находятся не в ресторане, а в гостях, поэтому отсутствие денег (если предположить, что все «прочие» проигрались в ноль) не должно помешать участию в трапезе. Крайне неправдоподобная — противоречащая светскому этикету и здравому смыслу — подробность.

Первая фраза хозяина, который, разумеется, присутствовал при игре и знает ее результаты, — откровенная повествовательная условность. Предназначение такого рода реплик — ввести читателей в курс дела. Даже не читателей, а зрителей, поскольку этот прием обычно используют в драме, в прозе он выглядит глуповато. Хотя «что ты сделал» прозвучало бы глупо и со сцены. Не лучше ли спросить «как сложилась игра» или «почему ты так грустен» или, в крайнем случае, «как твои дела»? Создается впечатление, что говорит человек, не очень хорошо владеющий русским языком.

Возникает вопрос: кто нам это рассказывает? Во всех других прозаических пушкинских произведениях в текст введен образ рассказчика, здесь его почему-то нет. Причем он подчеркнуто изъят из первой же фразы — «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова». Кто играли? Повествователь является участником описываемых событий («мы играли») или не является («они играли»)? Почему он избегает прямо сказать о своем нахождении в компании игроков или зачем этой фразой дает основания подозревать свое присутствие в доме Нарумова?

Многочисленные тайны «Пиковой дамы» давно будоражат воображение читателей. Более того, мотив тайны здесь — сюжетообразующий. Для Томского — тайна, почему его бабка не понтирует. Этот вопрос, как бы между делом произнесенный при друзьях-картежниках, дает ему повод рассказать ее историю. Увлеченный тайной трех карт Германн предпринимает ряд тайных действий, чтобы узнать старухину тайну, но терпит неудачу. Однако она таинственным образом открывается ему — ее сообщает призрак старухи. Но по таинственной причине герою не удается воспользоваться своим тайным знанием и он погружается в таинственное для нормальных людей состояние сознания. Раскрытие одной тайны или даже прикосновение к ней влечет за собой другую, та третью и так до самого финала. Создается впечатление, что мы попадаем в область действия тайны как таковой, тайны вообще, тайны тайн, которую невозможно разгадать.

Мы сосредоточимся на одной, уже затронутой, тайне — повествователя. Возможно, она здесь главная.

Самая известная и обсуждаемая загадка повести — описание явления призрака к Германну как реального события. Так и не ясно, было ли это явление плодом разгоряченного воображения героя, либо к нему на самом деле приходила мертвая старуха.

Почему ничего не говорится об отказе Германна жениться на Лизе? Хотя традиционно считается, что он пренебрег требованием старухи, фактически в тексте ничего об этом не сказано. Не исключено, что Германн собирался вступить в брак с Лизой после выигрыша. О его чувствах мы знаем мало, но он, как минимум, не мог просто взять и отбросить выдвинутое призраком условие, ведь ранее говорилось о его вере, что «мертвая графиня могла иметь вредное влияние на его жизнь». Проигрыш Германна, заметим, не может быть поставлен в зависимость от этого решения, поскольку женитьба на Лизе — условие прощения за смерть старухи, а не выигрыша.

Непонятно также, почему до «мазурочной болтовни» Томского с Лизой его будущая супруга названа «княжной Полиной***», а после нее «княжной***». Да и сам этот разговор выглядит очень странно. Не всегда ясно, о ком в нем говорится. Мы не знаем, в частности, кого имеет в виду Томский под «замечательным человеком» — «известную особу» или «приятеля» («От приятеля известной вам особы, — отвечал Томский, — человека очень замечательного!»).

Почему в последней главе три раза упоминается об эмоциях Нарумова от игры Германна? Ни один другой сторонний наблюдатель не попадает в поле зрения повествователя. Мы знаем, что именно Нарумов представил Германна Чекалинскому, но была ли необходимость делать акцент на сопереживании главному герою именно этого, не выполняющего никаких значимых сюжетных функций, персонажа?

Итак, мы видим достаточно отчетливые признаки субъективного отбора и освещения материала и вправе предположить, что указанные неясности имеют какую-то мотивировку в образе повествователя. По всей видимости, он является заинтересованным участником изображаемых событий, желающим выставить их в нужном ему свете. Несомненно, он был непосредственно знаком с другими участниками, с точки зрения которых чаще всего предстают события, — Германном и Лизой.

Начнем с «мазурочной болтовни». Пушкинист В. М. Есипов считает, что под «приятелем известной особы» имеется в виду Нарумов. Основанием для такого предположения главным образом является перекличка этого эпизода с более ранним диалогом Томского и Лизы в доме графини. Тогда он спрашивал у бабки разрешения представить ей своего приятеля. На вопрос Лизы князь назвал его фамилию. При этом имя Германна, которое ожидала услышать девушка, не прозвучало. В диалоге на балу можно заподозрить противоположную ситуацию. Назван Германн, но не назван Нарумов.

Приведем этот богатый двусмысленностями фрагмент:

«Во все время шутил он над ее пристрастием к инженерным офицерам, уверял, что он знает гораздо более, нежели можно было ей предполагать, и некоторые из его шуток были так удачно направлены, что Лизавета Ивановна думала несколько раз, что ее тайна была ему известна.
— От кого вы все это знаете? — спросила она смеясь.
— От приятеля известной вам особы, — отвечал Томский, — человека очень замечательного!
— Кто ж этот замечательный человек?
— Его зовут Германном.
Лизавета Ивановна не отвечала ничего, но ее руки и ноги поледенели...
— Этот Германн, — продолжал Томский, — лицо истинно романическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства. Как вы побледнели!..
— У меня голова болит... Что же говорил вам Германн, — или как бишь его?..
— Германн очень недоволен своим приятелем: он говорит, что на его месте он поступил бы совсем иначе... Я даже полагаю, что Германн сам имеет на вас виды, по крайней мере он очень неравнодушно слушает влюбленные восклицания своего приятеля.
— Да где ж он меня видел?
— В церкви, может быть, — на гулянье!.. Бог его знает! может быть, в вашей комнате, во время вашего сна: от него станет...
Подошедшие к ним три дамы с вопросами — oubli ou regret? — прервали разговор, который становился мучительно любопытен для Лизаветы Ивановны».

Есипов полагает, что игра с именем будущей супруги Томского, которая в одном месте названа «княжной Полиной***», а в другом — «княжной***», иллюстрирует прием, использованный «в отношении пары Нарумов-Германн»*. Действительно, нетрудно представить, как повествователь, умолчав одно ранее названное имя, словно по инерции, умалчивает и другое. Итак, «известной особой», по-видимому, является Нарумов, который ко времени бального разговора наверняка «уже был представлен графине, введен в ее дом и во время пятничного бала не мог не познакомиться с Лизаветой Ивановной»*.

Исследователь идет дальше и находит ряд подтверждений приятельских отношений Германна и Нарумова. Этими отношениями объясняется появление Германна в компании картежников — «он мог оказаться у Нарумова лишь при условии своего близкого знакомства с ним»*. Другим подтверждением является то, что именно Нарумов представил Германна приехавшему в Петербург Чекалинскому и остался наблюдать за их игрой. Нарумов же, по мнению Есипова, имеется в виду под «любезным молодым человеком», за которого, как сообщается в Заключении, вышла замуж Лизавета Ивановна.

Эта гипотеза позволяет связать ряд неясностей и умолчаний в тексте «Пиковой дамы» в теневую сюжетную линию друга-соперника главного героя, осложняющую любовную интригу повести. Однако Есипов не отвечает на вопрос, с чем связана таинственность этой линии. Какой был смысл скрывать имя Нарумова во всех указанных случаях?

Недоумение несколько разрешится, если мы предположим, что Нарумов является повествователем. Он присутствовал в первой и последней карточных сценах. Причем в последней он выдает себя упомянутыми репликами по поводу игры Германна («Нарумов, смеясь, поздравил Германна с разрешением долговременного поста и пожелал ему счастливого начала», «“Он с ума сошел!” — подумал Нарумов», «Нарумов не мог опомниться»). Нарумов наверняка был на похоронах графини, чем можно объяснить зафиксированный в тексте краткий диалог между худощавым камергером и англичанином, произошедший после обморока Лизы. О своей роли в событиях и связанных с ними переживаниях могла рассказать ему уже в качестве жены Лизавета Ивановна. Другую часть событий мог поведать его приятель Германн. Подробное изложение анекдота о графине можно объяснить близким знакомством Нарумова с Томским, у которого он, вероятно, выспрашивал впоследствии все нюансы этой давней истории.

Но возникает еще одно предположение. Стиль второй, третьей и четвертой глав заметно отличается от остальной части текста. В них мы находим больше описаний обстановки и внутренних переживаний героев. Это, без сомнения, более сентиментальные главы. Нет в них и категорических суждений о мотивах и целях поступков героев. Наконец, они маркированы французскими эпиграфами, более изысканными, чем русские эпиграфы к остальным трем главам. Учитывая, что события в этих главах описываются главным образом с точки зрения Лизаветы Ивановны, напрашивается вывод, что она и является их рассказчицей.

Это предположение позволяет объяснить некоторые другие особенности повествования. Так, например, в главах Лизы ничего чудесного не происходит. Саму легенду, рассказ о подмигивании мертвой старухи, а затем и ее появлении в комнате Германна мы находим в «нарумовских» главах. Три его главы и эпиграфы к ним отличают также морализаторство, узость мысли, посредственный юмор и мещанский практицизм, что легко объясняется происхождением — он сын камердинера.

Теперь нам понятнее странная реплика «Что ты сделал, Сурин?». Нарумов подчеркивает серьезность мероприятия, его практическую значимость, в то же время неуклюже педалируя смысл заключительных строк эпиграфа: «Так, в ненастные дни, занимались они делом». Вместе с тем, Нарумов обнаруживает свое желание быть хозяином повествования, направлять его в нужное ему русло. Этим же объясняются «пустые приборы». Нарумов придает изображаемому действию басенно-дидактический смысл: «кто не работает, тот не ест».

Его дружба с Германном, по всей видимости, тоже имела практическое значение — вероятно, он хотел чему-то научиться у разумного и дисциплинированного немца. И вслед за Германном, доверяя его уму, конногвардеец пускается в рискованное мероприятие по овладению тайной графини. Как пишет пушкинист Н. Н. Петрунина, «тайна трех карт заворожила и заставила действовать не одного, а двух слушателей — не только Германна, но и Нарумова. В отличие от других игроков, Нарумов сразу принял на веру историю чудесного выигрыша, и первая сцена второй главы изображает Томского, испрашивающего у графини разрешения представить ей Нарумова. Нарумов как бы приступает к осуществлению программы, отброшенной трезвым умом Германна (“представиться ей, подбиться в ее милость”)»**.

Мотив соперничества забавно реализуется и в «мазурочной болтовне» Томского.

«— От кого вы все это знаете? — спросила она смеясь.
— От приятеля известной вам особы, — отвечал Томский, — человека очень замечательного!
— Кто ж этот замечательный человек?
— Его зовут Германном».

Мы предположили, что под «приятелем» имеется в виду Германн, а под «известной особой» — Нарумов. Но ведь на самом деле может быть и наоборот. И любого из них Томский мог назвать «замечательным человеком», так что прозвучавшее имя ничего не объясняет. К тому же, князь мог подумать, что Лиза имеет в виду под «замечательным человеком» не того же, кого он. Германн и Нарумов соперничают в ее голове за звание «приятеля», «известной особы», «замечательного человека». Вероятно, эта неопределенность выразилась в вопросе Лизы «что же говорил вам Германн, — или как бишь его?» Едва ли она не уверена в правильном произношении имени немца — слишком оно простое. Девушка, по-видимому, хочет показать, что забыла имя недавно представленного ей Нарумова, если Томский имеет в виду его, что контакт ее с конногвардейцем не был столь близок и продолжителен, чтобы он мог узнать от нее что-либо существенное.

В этом диалоге возникает и мотив примера Германна для Нарумова. Еще раньше он косвенно проявился в желании Нарумова быть представленным графине. Затем, словно по примеру приятеля, конногвардеец увлекается воспитанницей. Теперь Германн прямо дает ему советы, как надо действовать, чтобы завоевать сердце девушки.

Заметим также, как умело Лиза в этом диалоге скрывает/выдает имя своего будущего супруга, вероятно, попросившего ее не упоминать о его участии в событиях. Сам Нарумов действует более бесхитростно. В «своей» главе он просто игнорирует намеченную в бальном разговоре линию любовного соперничества, хотя очевидно, что на данном этапе она достигает кульминации. Германн получает благословение потусторонних сил. Лиза, как показывает ее обморок после падения Германна на похоронах, до сих пор к нему неравнодушна. Что предпринимает соперник, мы не знаем, но ему, как кажется, и нет необходимости что-либо предпринимать. Рассказчик пытается внушить нам, что мысль о Лизавете Ивановне не приходила в голову Германна после получения тайны трех карт. Однако это невозможно уже потому, что немец записал свое видение и, несомненно, не раз его перечитывал. Не сообразуется отказ от Лизы и с его суеверием.

Чтобы придать своей характеристике Германна убедительности, Нарумов открывает шестую часть глубокомысленной сентенцией: «Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место». Эти слова могут относиться только к добру и злу, других неподвижных идей в нравственной природе не существует, рассказчик же забредает в совсем другую степь: «Тройка, семерка, туз — скоро заслонили в воображении Германна образ мертвой старухи». На самом деле Германну удавалось сочетать более далекие вещи, например, чудесное и рациональное. Начало авантюрного предприятия, когда свежее личико и черные глаза девушки сподвигли Германна на охоту за тайной трех карт, также свидетельствует, как минимум, о том, что для него в сосуществовании различных идей не было ничего невозможного.

То есть повествователь, вопреки представленным в повествовании фактам, игнорирует двойственность внутреннего мира Германна. Тем самым он исключает возможность появления у приятеля мысли о женитьбе и, соответственно, повод для любовного соперничества. Однако делается это настолько нарочито и неубедительно, что мы не можем не заподозрить скрытые личные мотивы, движущие рассказчиком. Возможно, он таким образом мстит приятелю за то, что тот, вдохновленный свыше, перестал рассматривать его в качестве соперника. Возможно, он пытается скрыть достигнутое между ними соглашение (Германну — тайна, Нарумову — девушка). Возможно, он боится дать повод думать, что его женитьба является своего рода подражанием «учителю», продолжением его дела, а может быть, и средством добиться благосклонности мертвой графини. Так или иначе, рассказчик дезавуирует любовную интригу, мотивы соперничества и примера, ну и самое главное, связь между описанными в повести событиями и замужеством Лизы на «любезном молодом человеке». Возможно, с этой же целью рассказчик скрывает свое имя и свою роль в этой истории.

Однако возникает вопрос: зачем тогда ее рассказывать?

Можно предположить, что инициатором выступила женщина, пожелавшая в литературной форме запечатлеть романтические обстоятельства своего знакомства с будущим мужем; ее супруг внес необходимые дополнения, сделал нужные умозаключения, осуществил редакторскую функцию и обрамил романтические излияния супруги «фактами, относящимися к делу». Действительно, события рассказанные в трех «ее» главах, ни к какому результату, кроме смерти старухи, не приводят. В «нарумовских» главах говорится о самом существенном: тайне трех карт, визите мертвой графини, проигрыше Германна.

Можно выдвинуть и иное предположение: инициатором стал муж, желавший поведать карточным друзьям историю, не уступающую анекдоту аристократа Томского.

Возможно, супруги приняли решение совместно, почувствовав особую значимость этого периода своей жизни — переплетение в нем самого разного рода тайн: женских, мужских, любовных, бытовых, семейных, дружеских, светских, политических, исторических, литературных, религиозных, мистических, философских. Причем всем этим тайнам они придали еще более таинственный характер, утаив свою повествовательную функцию и затемнив ряд мест в и без того темной истории Германна. Словом, в супругах Нарумовых, мы находим преданных служителей культа тайны.

Важно отметить, что наша гипотеза не уменьшает, а увеличивает количество тайн «Пиковой дамы»***. Мы нашли не столько ключ к скрытому содержанию повести, сколько один из способов организации этого содержания — теневой сюжет, который нуждается в уточнении и доработке****, но который уже на данном этапе дает повод думать о сюжетной взаимосвязи всех тайн, то есть об их возможном раскрытии путем детальной реконструкции единого сюжетного целого повести*****.

 

* Есипов В.М. Германн, Нарумов и любовная интрига в «Пиковой даме» // Московский пушкинист-IX. М., 2001.

** Петрунина Н.Н. Проза Пушкина. Л., 1987.

*** Так, например, возникает вопрос, каким образом сын камердинера Нарумов сошелся с аристократами и стал членом светского общества? Оставил ли он надежду овладеть тайной старухи? Не было ли все мероприятие розыгрышем Германна либо хитрой комбинацией с целью ускорить смерть графини и получить наследство? Ведь и Лизе, вероятно, причиталась некоторая сумма, недаром она называет свою мучительницу благодетельницей, узнав о ее смерти. В пользу розыгрыша говорят, как кажется, два заглядывания в окно Германна до и после визита призрака. Не сама же мертвая старуха любопытствовала взглянуть на своего невольного убийцу? 

**** Стиль «лизиных» и «нарумовских» глав все же не так различен, чтобы его нельзя было атрибутировать одному человеку. Возможно, их рассказы только послужили источником для третьего лица, как это было в «Повестях Белкина», где тоже сменяются мужские и женские истории. Не исключено, что координатором проекта является Томский, не зря же к нему относятся последние слова повести? Вопреки традиционному мнению о его легкомыслии, есть основания считать, что он человек незаурядного ума. Об этом дают повод судить его замысловатая «мазурочная болтовня» и остроумное суждение о русских романах, избегающих мотивов, которые можно понять как намек на обстоятельства смены власти на престоле. С другой стороны, одинаковость имен Томского и его супруги — Поль и Полина — дает повод предположить, что они изобретение Нарумова и Лизы. Или наоборот? Тут, конечно, вспоминается и выглядывание дамы из-за туза... Короче, есть над чем подумать.

***** Мы не рассматриваем тайны повести, связанные с культурно-историческим контекстом, однако не можем не отметить, что в увлечении ее предполагаемых повествователей историей Германна, вероятно, сказалась мода на романтические тайны, а также все возрастающий интерес современников автора к тайнам русской истории — политическим заговорам, тайным обществам, мистическим теориям, светским интригам, занимательным личностям и анекдотам.