Про Васю и его папу

Жил-был в одном маленьком городе маленький мальчик. Мальчик как мальчик, город как город. Ничего, в общем-то особенного. Хотя вообще-то город не такой уж маленький был — даже театр свой имелся. И спектакли в нем ставились — для взрослых и для детей. Мальчик театр не сильно любил. А чего его любить, если ты там каждый день с утра до вечера торчишь, и все тебя воспитывают, потому что родители на репетициях. И мама твоя не каких-нибудь Василис Прекрасных и Елен Премудрых играет, а кикимор да баб-ягов. А папа и вовсе Кощей Бессмертный. Бессменный. Без дублеров. Из-за этого мальчику даже кличку обидную дали: Кощеич. А дома его Васей звали. 

В общем, не любил Вася театр. Маму, конечно, очень любил. И папу тоже. Но папу еще и побаивался. Его все боялись — и зрители, и даже директор театра. Ему потому Вия и не давали — говорили, нам инфаркты в зале не нужны. Папа утверждал, что он на этом карьеру мог сделать — зашел бы раз к директору и так его напугал, что до пенсии бы потом играл одних Гамлетов с Отеллами. Но, вздыхал папа, я люблю искусство в себе, а не себя в искусстве. А Гамлет за пятьдесят с крючковатым носом, и ввалившимися глазами — это не тот Гамлет, которому бы Станиславский безоговорочно поверил. Мама говорила, что главное — не внешность, а талант, на что папа резонно отвечал ей: то-то я смотрю, ты все Офелий да Джульетт играешь. Мама обижалась и заявляла, что мог бы, раз в себя не верит, пойти и напугать директора на ее счет, но папа так страшно зыркал на нее своими глазищами, что мама пугалась вместо директора и замолкала. 

А потом, когда Васе исполнилось десять лет, мама вдруг пропала. Декабрьским морозным вечером папа вернулся с работы, а мама нет. Папа был злой, как настоящий Кощей, но все-таки сел рядом с Васей, сунул ему под нос какую-то бумажку и сказал: «Читай». Вася прочел.

Бумажка оказалась запиской от мамы, в которой она сообщала, что встретила, наконец, любовь всей своей жизни и просила помнить о ней только хорошее. Вася вздохнул и спросил у папы, не знает ли он случайно, кто оказался маминой любовью всей жизни. Потому что все эти годы искренне считал, что любовь всей маминой жизни — это он, Вася. «Зелепукин, сволочь. Больше некому, — с тоской во взоре ответил папа. — Эх, коли б не ты у меня остался, я б им обоим показал. А так...» — папа махнул рукой и велел Васе отправляться в постель. Вася послушно поднялся и пошел. Без ужина. Какой тут ужин, когда любовь всей твоей жизни — родная мать! — уходит к какому-то Зелепукину, а тебе даже ужин перед уходом не приготовила...

И стали они жить вдвоем — папа и Вася. Жили сносно. Только папа вдруг стал учить Васю каким-то странным вещам. Людишки, говорил папа, внимания не стоят. Нужно использовать их на благо себя и не стесняться причинять им неудобства. А если таковые будут причинены, так даже и хорошо — людишки того стоят. Да им и полезно, у них неудобствами, которые они высокопарно именуют страданиями, душа совершенствуется. Никто эту душу никогда не видел, но людишки-то убеждены, что она совершенствуется — вот и пусть страдают. И в театре папа стал играть так, что зрители пугались до обмороков, рыдали, выбегали из зала. Кончилось это печально: директор вызвал его и потребовал играть не так талантливо. Папа не сдержался и наконец напугал директора до смерти. Ну, почти. Правда, после этого он не только не получил главных ролей в лучших спектаклях, а, напротив, был уволен из театра по собственному желанию директора.

Васе к тому времени исполнилось семнадцать, и он стал студентом первого курса биологического факультета. Отец настаивал, чтобы сын подавался в политики — дескать, именно политики способны причинить людишкам наибольшее количество вреда. Но всегда покладистый Вася вдруг проявил неслыханную твердость. Потому что больше всего на свете (после мамы и папы, конечно) он любил лес и зверей. Папа поворчал-поворчал, а потом сказал: «Ну и ладно, больше природы — меньше людишек. Иди уж, учись».

Учится себе Вася, а тут на тебе — папу с работы уволили. Приходит папа домой, садится на табуретку — как тогда, когда мама от них ушла. И говорит:

— Значит, так, сынок. Пора тебе правду знать. Ты вот все обижаешься на меня за людишек-то, говоришь, не по-человечески это — страдания им причинять. А на самом-то деле тебе должно быть на людишек глубоко плевать. Потому что сам ты не человек. И мать твоя не человек. А я уж и тем более не человек. 

Тут Вася так задумался, что чуть со стула не упал. Потом спрашивает:

— А кто ж мы, папенька, если не люди?

А папа ему отвечает:

— Я, дружок, Кощей. Самый что ни на есть настоящий. И, натурально, бессмертный. А насчет яйца — вранье все это, малым детям мозг парить. 

— А мама? — спрашивает Вася.

— Мать твоя из волшебниц будет. Могучего колдуна дочка. Василисой звать. Красавицей по молодости была. Я, как увидел, влюбился без памяти. Да кто ж за меня такого доброй волей пойдет? Пришлось увозом брать. Приволок в терем к себе, она сначала побилась-побилась, потом все Ивана какого-нибудь ждала — хоть дурака, хоть царевича, неважно. Только иваны труса спраздновали, ни один не пришел. А папаше ее по закону не полагалось выручать. Ну, она и успокоилась помаленьку. Привечать меня стала. А как ты народился, затосковала. Тыщу лет, говорит, тут торчим, в гости никто не ездит, словом перемолвиться не с кем. Давай-ка, говорит, Кощеюшка — ласково так назвала меня, зараза! — к людЯм выбираться.

— А ты?

— А я уши и развесил. Думаю, тыща лет прошла, все иваны повымерли давно, как мамонты, дите опять же у ей на руках, никуда не денется. А коли тут без коммуникации зачахнет, так что мне за прибыль. Ну и переехали. Походили, пообжились, у матери тяга к актерству и проснулась. Хочу, говорит, стать звездой. Начиталась, дура, желтой прессы. Ну, я возражать не стал, и пошли мы в театр работать. Я директора чуть пугнул — нас и приняли. А потом слава пришла — ведь лучше меня Кащея во всей Расее не было. С Москвы приезжали попугаться. А маманя твоя за тыщу лет малость обезобразилась, так что ее только Бабой Ягой взяли. Ну, ей обидно, конечно. Она-то рассчитывала себя играть, а тут вон чего. И заскучала она. Домой придет, у окна сядет, дите не кормлено, в дому не прибрано — сидит, тоскует. Сколько раз ей говорил — поехали обратно! Нет, ни в какую. Ну вот и допрыгалась — Зелепукина приворожила. Дурища. По-хорошему, надо бы их тогда догнать было да по ветру разметать. Да тебя жалко стало — как ты тут один, маленький... Ну и ёлки, конечно, не до зелепукиных.

Вася сидел, слушал папеньку и думал, что, наверное, жизнь его после этого должна измениться. Но он вовсе не хотел, чтобы она менялась: Вася всего месяц как признался в любви первой красавице курса Леночке Мудровой, и теперь они гуляли вечерами допоздна и целовались на лавочке возле Леночкиного подъезда. Вася каждый раз шел домой и радостно удивлялся, что Леночка в нем такого нашла и за что ему такое счастье. А теперь вот — он, оказывается, не человек. На это Леночка не подписывалась. Поэтому как ей об этом сказать, он не знал. 

— А ты уверен, что кощеи и волшебники не люди? — осторожно поинтересовался он у отца.

— На сто процентов, — заверил его отец. — Люди — другая ветвь развития. От нас отличаются примерно как от обезьян, только в другую сторону. 

— А чем мы отличаемся? 

— Как тебе сказать... — отец замялся. — Ну, в общем, мы обладаем некоторыми способностями... А, вот! Ты про суперменов слышал? Они как раз мы и есть. Только люди думают, что это сказки, а на самом деле никакие не сказки. 
Вася повеселел. Если Кощей не имел у Леночки никаких шансов, то Супермен вполне был достоин ее внимания. Поэтому можно было ей ничего не говорить. 

— Да, я что сказать-то хотел, — продолжил папенька и почесал крючковатый нос. — Ухожу я, Вася. Ухожу обратно в Кощеево царство. Мое, то есть, царство. И так оно, поди, без меня захирело, а не вернусь — и вовсе сгинет. Пойдешь со мной.

— Не пойду, — уперся Вася. Мне и тут неплохо.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами отец. Я тебя, чтоб ты с голоду не помер, в театр Кощеем пристрою. Придется еще раз директора пугнуть.

— Не надо, — сказал Вася, — я сам.

— Как хочешь, — повторил отец. — Ты взрослый уже. Если что, обращайся. Поедешь в деревню Ключики, зайдешь в тамошний дремучий лес, свистнешь три раза молодецким посвистом... ты свистеть умеешь? 

— Умею, — сказал Вася.

— А ну свистни!

Вася свистнул. На березе за окном опасно заколыхалось воронье гнездо и запаниковали горластые воронята.

— Ничо, — оценил отец. — Сгодится. Свистнешь, значит, и скажешь волшебные слова: «Кощей, встречай сына, пришел домой, дубина». 

— А дубина при чем? — не понял Вася.

— Вот и видно, что при чем — ты у меня самая натуральная дубина. Тебе б во дворце сидеть, учиться, как правильно над златом чахнуть. А ты тут с этой шантрапой общаешься. Мать твоя вертихвостка, и ты, видать, в нее пошел.

— Люди не шантрапа, — обиделся за Леночку Вася.

— Некогда мне тут с тобой, — обиделся в ответ отец. — Пошел я. 

И ушел. 

Вася сначала скучал и даже пару раз посетил деревню Ключики и прилегающий дремучий лес, а потом закрутила его жизнь. Женитьба, диплом, работа, экспедиции — Вася дипломированным экологом стал, и Леночка, кстати, тоже. Вот они вдвоем по экспедициям и мотались. Следили, чтоб народ природу берег. Про папу Вася жене тоже рассказал — правда, только после свадьбы. Ну, Леночка не только красавица была, а еще и умница. Поэтому разводиться с Васей не стала, а, наоборот, еще крепче его полюбила

И все бы хорошо было, да купил Вася в один дождливый летний день газету. На остановке долго стоять пришлось — скучно, а пешком далековато. Вася было вспомнил, что по папе он супермен, но как это преимущество использовать, чтоб домой моментально добраться, не придумал. Поэтому остался на остановке, мокнуть и газету читать. А в газете черным по желтому: дескать, гражданин Пузякин купил заповедный лес в районе деревни Ключики и собирается строить там коттеджный поселок «Мечта Пузякина». И потом коттеджи жаждущим экологически чистого воздуха продавать.

Вася так удивился, что забыл в автобус сесть. А как представил, что, вместо заповедного леса, будет его фамильный замок стоять среди пузякинских коттеджей, а вместо лосей да медведей будут вокруг «мерседесы» да «лэндкрузеры» бегать, страшно ему стало. Не то чтобы он лосей и медведей людям предпочитал, а только и у них должны быть какие-никакие права, и выселять их запросто из родимых мест — форменное безобразие.

И так Вася на этого Пузякина рассердился, что враз, без всяких автобусов, дома оказался. А там Леночка его ждет, ужин приготовила, пирожков с грибами напекла. Только Васе не до пирожков — он с порога Леночке про Ключики рассказал. Леночке тоже лосей и медведей жалко стало. Ну и прочую живность, конечно. А пуще всего жалко ей стало вековых дубов, что в Дремучем лесу росли. 

— Вот что, — сказала она, подумав. — Езжай ты, Вася, к папе. Посоветуешься, помощи попросишь. А мы с ребятами там оборону займем — авось, отобьемся.

С утра пораньше собрался Вася и рванул в Ключики. А Леночка к друзьям-экологам. Подходит Вася к лесу, а там уже экскаваторы согнаны, рычат, ковшами клацают — не хуже драконов. Только что пламя не изрыгают. И Пузякин ходит — толстый такой, щекастый, лысиной потной поблескивает.

Подошел к нему Вася, говорит:

— Что ж вы, господин Пузякин, последний дремучий лес в области под экскаваторы пустить хотите?

— А какая мне польза от леса? — спрашивает в ответ Пузякин. — А от коттеджей мне ого-го какая польза будет. 

— А как же мировая гармония? — интересуется Вася.

— А мне на гармонию плевать, — хехекает Пузякин, — Я коттеджи продам, куплю себе остров в теплом океане и забуду думать про местные проблемы. 

Понял Вася — ничего он разговорами не добьется. И рванул прямо в чащу — к отцу. Пузякин ему вслед поорал маленько — куда, мол, частная территория, да Вася чихал на эти вопли. В смысле, разок чихнул — с экскаваторов ковши послетали. Экскаваторщики ругаются, Пузякин красный стал, а Вася вспомнил, как с остановки домой шел и — рраз! — уже в чаще стоит. Свистнул посвистом молодецким, волшебные слова сказал — расступились вековые дубы, показался Кощеев терем.

Вышел на порог Кощей — веселый, улыбается. 

— Здорово, говорит, орясина! 

— Здравствуй, папа — поклонился Вася. Обнялись они, поцеловались. Кощей сына оглядел, доволен остался.

— Аль соскучился по бате? — спрашивает.

— И соскучился тоже, но вообще-то, по делу, — честно отвечает Вася.

— Это какие ж такие дела у нас с тобой могут быть окромя родственных?

— Да считай, родственные дела и есть. Вотчину твою тут один красавец собрался под коттеджи вырубать.

— Подожди, — нахмурился Кощей. — Ты давай, зайди в хату, мы там с кикиморой соседской чаи гоняем. Вот попьем чайку, ты все обстоятельно расскажешь, а там и подумаем, как дальше быть. Может, это нас вовсе не касается.

— Еще как касается! И чаи распивать некогда! Вон, у Дремучего леса уже экскаваторы стоят, того и гляди начнется.

— Да ты не бузи, не бузи. Сказал отец — чай пить, значит, чай пить.

Повернулся Кощей — и в терем. Вася за ним. А в тереме, правда, Кикимора сидит. Волосы зеленые под кокошник убрала, ожерелье из мухоморов на грудь повесила и мини-юбку нацепила. Глазками в Кощея так и стреляет.

Налили Васе чаю, да не до чаю ему. Рассказывает, торопится. Выслушал его Кощей и говорит:

— А я тебя предупреждал: нечего с людьми водиться, нижняя ступень эволюции, вообще дальше своего носа не видят. Вот он сегодня Дремучий лес порубит, уедет на свои Гавайи, а там — цунами. А откуда цунами? А из-за вырубки лесов. И смоет твоего Пузякина в окиян-море, только его и видели. 

— А лес как же? — чуть не плачет Вася. — Леса-то не будет уже!

— Ну, это я так, предположил только. Для примеру. А делать мы будем следующее. Ты, Кикиморка, останься тут — посуду помоешь там, пирогов напечешь. А мы, сын, пойдем с Пузякиным твои потолкуем. 

Щелкнул тут Кощей пальцами, слово какое-то сказал — и обратился в натуральный скелет в короне. В три раза человеческого роста выше, на костяных плечах черный плащ развевается, в руке меч-кладенец, золотыми зубами сверкает, ухмыляется. Куда его спортивный костюм девался, Вася не понял. Он вообще ничего не понял — обалдел слегка. 

— Что, никогда отца во всем величии не видел? — усмехнулся Кощей. — Потом полюбуешься. А сейчас иди, подбери себе там что-нибудь из реквизита в кладовой. И конь в конюшне стоит, здоровый такой — тоже тебе.

— Я ж на конях не умею, — расстроился Вася.

— Это ж волшебный конь, дура, — ласково потрепал сына по волосам Кощей. — Ты ему в ухо шепни слово заветное — он сам тебя куда надо довезет, ни одного синяка не оставит!

Пошел Вася в кладовку. Нашел там доспехи, оделся. В конюшню зашел, с конем познакомился. Нашел конфету в кармане, подал ему на ладошке. Конь конфету съел и ухо ему подставляет: давай, мол, заветное слово. Вася ему и говорит: 

— Ты мой хороший! Давай дружить?

Конь заржал радостно и головой покивал. Вспомнил Вася, что он Супермен, вскочил на коня — и поскакал из конюшни. Благо там дверь высокая, а то б непременно башкой треснулся.

Увидел Кощей сына и говорит:

— О, вылитый Василий-Царевич! Ну, поехали, поглядим на твоего Пузякина.

Расступилась перед ними чаща, выехали они из лесу. Глядят — палатки разбиты, а перед палатками цепью стоят какие-то люди в зеленом — к Пузякину передом, к лесу задом.

— Это еще кто? — Кощей спрашивает.

— А это наши, экологи, лес защищать приехали.

— Так, понял. Этих, стало быть, бить не надо, — и как гаркнет: — А ну, экологи, расступились, дали дорогу старшим!

Экологи от голоса Кощеева так на землю и повалились. Перешагнул Кощей через цепь, дальше идет. А Василий в обход поехал — мало ли, еще задавишь кого-нибудь, свои все-таки.

Пока он ехал, Кощей уж до экскаваторов дошагал. И спрашивает, вежливо так:

— Это кто ж у нас тут Пузякин? 

Пузякинские обалдели, друг за друга прячутся, слова сказать не могут. Экскаваторщики в кабины позабивались, сидят, дрожат, газ нащупать пытаются. Подошел Кощей к экскаватору, наклонился и говорит, интимно так, но чтоб всем остальным тоже слышно было:

— Слышь, браток, ехал бы ты отсюда подобру-поздорову. Мой это лес, и нечего тут ковшами размахивать — пооторву к чертовой бабушке, она как раз металлолом собирает — новые зубы вставлять собралась. Понял? — экскаваторщик головой кивает, а сам трясется как осиновый листок. — Ну, заводи тогда, раз понял. И катись отсюда подальше. И никогда даже мимо не езди. 

Поднял Кощей голову и добавил: 

— Всех касается. А вас, Пузякин, я попрошу остаться.

И тотчас загудели экскаваторы, развернулись и уехали. А из последнего пулей вылетел Пузякин, собственной персоной. Поднялся было, за экскаватором побежал. Да споткнулся, упал и, видать, понял — без толку. Сел и голову руками прикрыл.

Подошел к нему Кощей, за шиворот тряхнул и говорит:

— Вот отпусти тебя, Пузякин, так ты ж заново придешь, беспорядки нарушать будешь, кикиморок мне пугать...

— Б-б-б-буду! — трясется Пузякин. — Это мой лес, купил я его. Что захочу — то с ним и сделаю.

— Вот я и говорю, нельзя тебя отпускать. Поэтому со мной пойдешь. — Подхватил Пузякина через пузо и в лес понес. А тут и Василий подскакал. Мечом машет, лицо грозное. Смотрит — а нет уже никого, один папа с Пузякиным под мышкой. Вася за ними. Дошли до экологов — а те уже оклемались, снова цепью стоят, решительные такие. Тут Вася вперед выехал и кричит:

— Ребята, снимай оцепление, победа!

А из цепи уже Леночка выбежала, навстречу Васе несется — практически летит. Подбежала, Вася ее с папой познакомил.

Папа Леночку оглядел одобрительно и говорит:

— Знавал я одну, на тебя похожа была. Елена Премудрая звали. Не родня она тебе?

Леночка покраснела и отвечает:

— Прапрапрапрабабушка...

— Вот и замечательно, — говорит Кощей. — Ну а теперь, ребятки, айда ко мне, чай с пирогами пить — Кикимора моя, поди, уж расстаралась.

И пошли они чай к Кощею пить. До вечера сидели. Пироги вкусные были! Кикимора потом еще всем с собой насовала.

А Пузякина Кощей пристроил над златом чахнуть. Обязательно, говорит, надо, чтоб над златом кто-то чах — порядок такой. А мне что-то надоело. Ну, Пузякин не особо и сопротивлялся — как увидел Кощеево злато, так прямо его не оторвать стало — обедал не каждый день, до того добросовестно чах.

Кощея Леночка в гости пригласила. Он сначала стеснялся, а потом приехал. По старой памяти в театр зашел. А там директор его увидел — и в ноги. Выручай, говорит, дорогой. Как ты уволился, никакой жизни не стало. Дети нового Кощея не признают, кричат, подделка, подайте настоящего. В театр ходить перестали! Московские гости больше не ездют, на гастроли не зовут.

Кощей подумал-подумал — да и согласился. Только, говорит, я раз в неделю буду работать, потому как нельзя терем и лес без присмотра оставлять. И как ни уговаривал директор, не изменил своего решения. Ну, тому и раз в неделю за счастье.
А Вася с Леночкой жили-поживали, добра наживали, а как дети у них пошли, стали их к деду на каникулы посылать. То-то малышам раздолье было!