Замыкание в цепи

— Милочка, девочка моя приехала! — Вера Захаровна бодро приплясывала вокруг Милы, стягивая с нее куртку и шарф одновременно.

Странно, но никакой радости от встречи с тетей Мила в этот раз не испытала. Милу раздражала и сама Вера Захаровна, и ее дурацкий передник, надетый наизнанку, и вся эта наигранная суета, связанная с ее приездом.

— Так-так-так, — кудахтала Вера Захаровна, снимая с Милы куртку, — вон тапки, бегом в ванну и обедать.

Мила засунула свои тоненькие ножки в огромные тапки в виде собачьих морд, купленные специально для нее, и поплелась в ванную. Там она включила теплую воду, присела на краешек ванны и уставилась в зеркало. На нее смотрело лицо, не лишенное привлекательности, но было в нем что-то неуловимо-отталкивающее. Она приблизила лицо к зеркалу, чтобы получше разглядеть это новое выражение, и тут же через стекло как бы проявился ее прошлогодний отъезд от тетки. Вера Захаровна провожала Милу на вокзале. Она тыкалась в нее тряпичной синей сумкой, напичканную каким-то целебным папоротником, лечащим от всех болезней, а Мила протестовала и ни в какую ее не забирала. Вера Захаровна злилась, а потом, когда поняла, что Мила не возьмет ее гостинец, посмотрела на нее ровно так, как посмотрела сейчас на себя Мила. В этом взгляде было что-то жалкое и требовательное одновременно... Миле стало не по себе от этого взгляда, и сумку она взяла. А на ближайшей станции выкинула ее в кусты. За год (а Мила ездила в Самару раз в год — навестить одинокую шестидесятилетнюю тетку) она об этой истории забыла. И вспомнила только сейчас. «Надо же...» — подумала Мила, удивившись отменной памяти своего лица, скопировавшего прошлогоднюю эмоцию тетки. Впрочем, эмоция была очень типичная для Веры Захаровны, просто Мила раньше ее не особо замечала.

— Супчик с фрикаделечками, салатик из свежих помидорчиков, укропчик-укропчик свой, с грядки, кушай, моя девочка, моя роднулечка, — распевала Вера Захаровна, накрывая на стол. Все у нее было самое лучше, самое вкусное и красивое и обязательно в уменьшительно-ласкательной форме.

Мила смотрела на Веру Захаровну и вместо человека видела какие-то нелепые гротескные очертания. Как в мультике. Все в тетке Миле казалось вычурным, ненастоящим, будто нарисованным.

Надо было как-то выключить этот дурацкий мультик. В конце концов, это ее родная тетя. Она практически вырастила ее, когда мама заболела и почти два года лежала, не вставая. А потом — год реабилитации. И рядом была именно она, Вера Захаровна, душащая своей заботой, но так отчаянно и искренне, что у мамы не было выбора, кроме как поправиться, да и Мила, чувствовала себя под ее широким крылом в абсолютной безопасности. И внутри — еще тогда, в ее десять лет, поселилась растекающаяся по телу благодарность вместе со смирением и принятием в свою жизнь этой странной женщины. И долгие годы, вплоть до прошлого июня, ее предыдущего приезда в Самару, эта благодарность сглаживала острые края в общении с Верой Захаровной, преображала и саму тетку, и ее лубочный, кричащий и кичащий мир. А тут вдруг раз — и все сломалось. Вернее, сломалось все тогда, на вокзале. И Мила словно прозрела... Как будто истек срок благодарности. Но может ли у благодарности быть какой-либо срок? Или это и не благодарность вовсе была, а просто страх? Страх остаться одной, потерять помощь, поддержку, что-то там еще, что Мила до конца не осознавала?

Когда-то Миле нравились глаза Веры Захаровны. Красивые и живые, очень странного — кофейного цвета. Мила любила их трогать пальчиками. Вера Захаровна жмурилась, смеясь, а вслед за ней смеялась и сама Мила. Глаза для Милы существовали сами по себе, отдельно от всего, не очень выразительного, лица. Сейчас же глаз как будто не было вообще. Вернее, Мила их почти не замечала. Она замечала широкий нос, узкие, чуть загнутые дугой, губы и большой лоб, который хотелось спрятать под челкой, но челку Вера Захаровна принципиально не носила, видимо, считая, что такой лоб надо являть миру во всей своей красе.

А Вера Захаровна продолжала бегать по кухне, стараясь порадовать Милу своей стряпней.

— Теть Вер, да хватит суетиться, сядьте, поешьте сами, — не выдержала Мила.

— Да я успею, Милочка, — автоматически ответила Вера Захаровна, которая давно уже выставила на стол стратегический полугодовой запас еды, и делать ей было особо нечего.

Растерянно покрутившись на месте, она все-таки села. — Вкусно?

— Конечно, вкусно. Но я все это не осилю.

— Ешь-ешь-ешь, поправляйся, а то вон какая тощая приехала. Не кормит тебя мать, я погляжу...

— Теть Вер, мне 25 лет, я сама кого хочешь накормлю.

— Ну, не знаю, — все так же растерянно, ерзая на стуле, ответила Вера Захаровна.

Мила прекрасно понимала, что беседы Вера Захаровна вести не умела и не любила. Она умела кормить, одевать, снаряжать, готовить, другими словами — быть нужной. А вся эта лирика, душещипательные разговоры ее напрягали. Мила же была настроена решительно. Мельтешение тетки выводило ее из себя. В этом была какая-то неуспокоенность, как будто она пыталась затоптать, скрыть за суетой что-то важное.

— Теть Вер, ну расскажите, как вы тут живете? — Мила словно испытывала Веру Захаровну на прочность или, наоборот, на непрочность...

— Да как живу, роднулечка, как все, и живу. Вот тебя дождалась. Этим и живу.

— А Димка как?

— Нормально Димка, нормально...

Димка, поздний сын Веры Захаровны, был старше Милы на два года. Когда заболела мама Милы, Вера Захаровна практически переехала в Москву — «ухаживать за девочками». Муж Веры Захаровны в эти ухаживания не верил и ревновал ее и к Москве, и мифическому любовнику. Дело кончилось тем, что он поставил вопрос ребром: «Либо семья, либо вот это всё». Вера Захаровна молчала сутки, а потом ответила: «Сестру не брошу». Недолго думая, в очередной отъезд жены, он собрал вещи и уехал вместе с Димой к себе на родину в Ульяновск. Вернувшись в очередной раз домой, Вера Захаровна оказалась в пустой квартире. Она тогда моментально поседела на полголовы. Как была, в тапочках, выскочила из дома и побежала в глухую ноябрьскую ночь по трассе. Пробежав километра три, рухнула на обочине, где ее, полузамерзшую, и нашел водитель Газели. Веру Захаровну отогрели и вернули домой.

Придя в себя, она решила, что так, наверное, лучше для всех, и что сестре с племянницей она нужнее. С сыном поначалу связь держала и время от времени даже приезжала в Ульяновск — повидаться, а потом Дима вырос и уехал в Канаду. Их общение свелось к поздравительным сообщениям в мессенджере и редким — в среднем, раз лет в пять — встречам, когда Дима приезжал на родину. Каждый раз, когда он уезжал, она провожала его с тяжелым сердцем и тяжелым лицом.

Вот и сейчас Вера Захаровна уже было надела на себя скорбную маску, а глаза забегали в поиске какого-то, нового, дела, но Мила не унималась.

— Теть Вер, вы чего так перепугались? Я просто поговорить с вами хотела. Неужели вам поболтать не хочется, живете как затворница.

— А чего пустословием заниматься? — Вера Захаровна явно нервничала. — Лучше ты про себя расскажи. Что там у тебя с этим, с Лешкой твоим?

Про Лешку Мила говорить совсем не собиралась, ее отношения с Лешкой давно перешли в стадию «стерпелось-слюбилось».

— Да нормально, все как обычно.

— А ребенка когда рожать будете? — Вера Захаровна явно оттаивала: глаза оживились, а черты лица стали мягче.

— Не знаю, — коротко ответила Мила. Это была ее больная тема. Детей Лешка в своей жизни не планировал. А Миле нужно было всего лишь перестать планировать в своей жизни Лешку. Но она малодушничала. 

— Ну вот когда узнаешь, тогда и поговорим, моя милая. Ну что, поела? — Вера Захаровна вновь была в привычной для себя обстановке, вновь суетилась, причмокивая, проворно перебирая по линолеуму полными ножками.

— Поела, — вяло ответила Мила, — пойду пройдусь.

Мила шла по знакомой с детства улице с деревянными домиками, коих в Самаре осталось немного. Настроение было на нуле. Уже без всякого зеркала она как бы со стороны видела свое лицо. Вернее, не свое, а Веры Захаровны. Вот то самое, напряженное и обиженное. Появляющееся в те моменты, когда она не справлялась с ситуацией, когда что-то начинало угрожать ее, собранному по кирпичикам, спокойному бытию. Но ведь получалось, что и сама Мила именно так реагировала на вопросы, которые ей были неудобны... Похоже, это их с теткой общее замыкание в цепи. Странно, — думала Мила, — человек, родной по крови, по душевным качествам, при этом — абсолютно чужой, даже чуждый ей, был как бы ею самой. Когда, уже в подростковом возрасте, Мила узнала, что тетка фактически бросила ради нее с мамой семью, она, как ни странно, внутри себя встала на сторону мужа Веры Захаровны. Она считала, что своих детей бросать нельзя ни при каких условиях. И сколько мама не объясняла, что Вера Захаровна никого не собиралась бросать, что так вышло, Мила упрямо думала по-своему. Упрямство тоже было их общей с Верой Захаровной чертой. Но, с другой стороны, Мила прекрасно понимала, что если бы не тетя, то, возможно, и мамы бы сейчас не было. И где-то очень глубоко внутри себя гордилась тем, что тетка выбрала ее, а не Димку. Но эта раздвоенность в отношении, которая в подростковом возрасте еще может спокойно существовать в коробочке под названием сознание, в более зрелые годы начинает давать трещину, да такую, что раскалывается и сама коробочка. А выбора — единственного и правильного — как не было, так и нет. А есть эта теребящая, неуютная и сильная связь, даже более сильная, чем с мамой.

Мила дошла до магазина «Магнолия», рядом с которым стоял ларек «Мороженое». Мальчишка лет шести упрашивал маму купить ему мороженое, а мама просто утаскивала его от ларька за руку, совершенно игнорируя его просьбу! В какой-то момент мальчик разрыдался. Мать раздраженно взяла его на руки и унесла. Без лишних слов. И тут она вспомнила, как Вера Захаровна отзывалась буквально на все ее просьбы. Накупала конфет, кукол, какую-то еще ерунду. Вера Захаровна была для Мила добрым и безотказным Дедом Морозом, и Мила этим радостно пользовалась. И тут же — появилось новое понимание, что не ради нее, Милы, все это делала Вера Захаровна, она свою вину перед сыном и мужем таким образом замаливала. Это осознание неприятно кольнуло в районе груди. И Миле вдруг остро захотелось прийти домой к тетке, собрать вещи и без объяснения уехать. Навсегда. Чтобы больше никогда не видеть это лицо.

Открыв дверь своим ключом, Мила решительно вошла в квартиру. Она не очень понимала, что будет делать, но мысль об отъезде закрепилась в ее голове основательно... Вера Захаровна сидела в гостиной у телевизора. Не раздеваясь, Мила прокралась по темному коридору в свою комнату, быстро накидала в чемодан одежду, которую только частично успела вытащить, и направилась к входной двери. Перед тем, как выйти, она на секунду задержалась. В груди уже не стучалось, а ныло... Мила понимала, что совершает подлость, но внутри ее бунтовала маленькая девочка, которая требовала к себе безусловной и разделенной только с нею любви.

На мгновение сердце дрогнуло, и она толкнула дверь в гостиную. Дверь скрипнула, разбудив заснувшую у телевизора Веру Захаровну. Она обернулась и посмотрела на Милу как-то по-детски, наивно и испуганно. Этот взгляд поразил Милу своей незащищенностью. И тут Вера Захаровна увидела чемодан. Нет, это была не паника, это был ужас... Воплощенный в жизнь «Крик» Мунка. Она взяла лицо двумя руками, приоткрыла рот и еле произнесла застывшими губами: «Ты, ты куда?» Потом она привстала и медленно пошла в сторону Милы.

Мила растерялась не меньше тетки. Еле справляясь со слезами, она побежала к ней навстречу.

— Все в порядке, теть Верочка... Я тут, — твердила она, крепко обнимая Веру Захаровну, — просто чемодан в коридор убрать хотела.

— А куртка? — все так же, еле слышно, спросила Вера Захаровна.

— А, куртка? Да не успела снять, только пришла...

Вера Захаровна смотрела куда-то вглубь Милы, так, как может смотреть человек, который знает тебя изнутри, из самого ядра... Которому совершенно не важно, как ты выглядишь, во что ты одет... Он просто этого не замечает, как не замечает чайка дождя или солнца, для нее все едино, все — естественная среда обитания. И она, Мила, была для Веры Захаровны той самой естественной средой обитания, которую она, конечно, пыталась возделывать и украшать — не для Милы и даже не для себя, а потому что так было принято. Но ее живое, человеческое нутро просто дышало рядом с Милой. Ничего не прося взамен, ничего не хотя, не требуя... И тут чайку попытались лишить неба... Мила смотрела на тетю и видела уже совсем иное лицо. А главное — лучистые, молодые глаза, которые ей так нравились в детстве. Она потянула руку к ее глазам и потрогала их пальчиками... Вера Захаровна зажмурилась и улыбнулась.