Когда мне будет 75...

Евгения Львовна, как всегда, была неотразима. Но с недавних пор в её одежде и внешности появился особый лоск. Она была похожа на королеву Елизавету: аккуратный костюмчик серого цвета, маленькая чёрная шляпка, небольшая сумочка, ярко-накрашенные губы.

Мы встретились у подъезда. 

— Евгения Львовна, куда вы такая красивая ходите? — спрашиваю. 
— Оля, не поверите, в поликлинику. 
— О как. Вы там влюбились в какого-нибудь кардиолога? 
Смеется. 
— Не угадали. В невропатолога. Хотя, там еще и хирург ничего. 

Евгении Львовне недавно стукнуло 75. С мужем не сложилось, дети жили за границей. Самое время влюбляться. Выяснилось, что невропатолог был молод, улыбчив и так внимательно смотрел на неё во время приема, что она впервые за 15 лет почувствовала учащенное сердцебиение — и не в связи с тахикардией.

А пришла она к нему за снотворным. 

— Вы думаете я пью эти таблетки? — продолжает Евгения Львовна. — Я и без них теперь сплю сном младенца. 
— Поразительный омолаживающий эффект, — удивляюсь. 

Поскольку проблема со сном была решена выписыванием одного рецепта, к ней добавились тревожные расстройства, панические атаки, переедание и всякая мелочевка типа нервного тика левого мизинца. 

— Это вы-то и переедаете? — спрашиваю, сканируя взглядом ее стройную, моложавую фигурку. 
— В том-то и дело, — на полном серьезе отвечает Евгения Львовна, — ем с утра до ночи, а на фигуре не сказывается. Это же странно? 
— Евгения Львовна, а он еще не понял, что вы симулянт? 
— Что вы Олечка, — возмутилась моя собеседница, — у нас с Дмитрием Валентиновичем исключительно доверительные отношения. Понимаете, он считает, что я настолько чувствительный и мягкий человек, что все эти проблемы не могли обойти меня стороной. И он так убедителен в своих сентенциях обо мне. Я сама уже начала верить в то, что моя чувствительность вызывает повышенную тревожность. 
— Мне кажется, он в вас тоже влюбился... 
Евгения Львовна сверкнула глазами. 
— Думаете? 
— Все признаки налицо. Или на лице... Вы сами понаблюдайте. 

Мы встретились вновь через три дня. Евгения Львовна была в облегающем бордовом платье и неизменной черной шляпке (к которой хотелось добавить вуаль). 

— Олечка, я наблюдала за ним вчера и сегодня, — начала она без преамбул. 
— И? 
— Вывод неутешительный. Он, похоже, изучает меня не как женщину, а как интересный случай в его практике. 
— А чем интересный случай отличается от женщины и почему одно противоречит другому? Или почему случай не может стать интересным благодаря тому, что вы ему интересны как женщина? 

Евгения Львовна задумалась. 
— А в ваших словах что-то есть. Знаете, он меня сегодня спросил, когда и при каких обстоятельствах я испытала самое сильное эмоциональное потрясение? 
— Он точно невролог, а не психотерапевт? 
— Да я уж сама не понимаю, все как-то перемешалось, — загадочно улыбнувшись, ответила Евгения Львовна. 
— Ну и при каких? 
— Что — при каких? 
— При каких обстоятельствах? 
— А... — опомнилась Евгения Львовна. — Мне и ему было неловко об этом говорить, и вам сейчас. 
— Мы врачи, нам — можно, — попыталась пошутить я. 

Она посмотрела на меня прямо и очень серьезно. 

— Оля, вы любили? По-настоящему, со всей страстью? 
Вопрос застал меня врасплох. 
— Наверное, — так же серьезно ответила я. 
— Вы не помните то, что нельзя забыть? 
— Да помню, конечно. 

Но я врала. Я любила. Но без страсти. А страсть как-то всегда была отдельно и никогда не превращалась в любовь. 

— У меня была любовь. Да такая, что я есть не могла, когда мы были вместе. И это не про мужа. Мы познакомились в горах. Он был альпинистом. А я — туристкой, которая приехала посмотреть на Эльбрус. У нас была целая группа таких вот — молодых и желторотых мальчишек и девчонок, которые впервые увидели горы. 
Евгения Львовна замолчала. 
— И? 
— Все случилось в первую же ночь. В горах, под самыми огромными в мире звездами. И вот тогда я испытала то, что не испытывала никогда...
— А что было потом? 
— А потом он пропал. 
— В смысле? Он вас бросил? 
— Он бросил всех... И, похоже, себя. Судя по всему, погиб под лавиной. Его не нашли. Ни живого, ни мертвого, Он тогда пошел один. Какое-то странное восхождение. Но — не будем. Дела минувших лет... 
— И вы эту историю рассказали невропатологу? 
— Упаси боже, — заулыбалась Евгения Львовна, — невропатологу я рассказала, что самые сильные впечатления я испытала, когда в детстве впервые прокатилась на карусели в парке аттракционов. 
— Ах, вы... какая... — только и смогла вымолвить я. 
— Какая? — игриво спросила она, и в этот момент я поняла, что тот альпинист мог погибнуть намного раньше своей реальной смерти, от одного взгляда этой женщины. 
— Мне жалко вашего невропатолога. 
— Не жалейте, он молодой и неопытный, пусть учится задавать женщинам правильные вопросы, тогда и получит правильные ответы. Всего доброго, Олечка. Пойду заем чем-нибудь вкусненьким свою тревожность. 

А я еще минуты три стояла в арке при выходе из нашего дома и смотрела ей вслед. Такие женщины никогда не согнут спину и не снимут шляпку, хоть пытай их. Страсть для них — производное не только от любви, но и от жизни. 

Через неделю я вновь встретила Евгению Львовну по дороге в магазин. 
— К невропатологу? 
— Я его бросила. Иду к хирургу... 
— Ай, красавица, — вдруг послышался голос с кавказским акцентом. На дороге стоял крупный усатый мужчина и улыбался... нет, не мне, Евгении Львовне.