Всё это — истории, которые моряки обычно рассказывают за столом в дружеской компании. Наверное, это больше путевые записки, чем «высокая литература». Но, если вдуматься, то что такое девяносто процентов маринистики, как ни литературно-облагороженные воспоминания о своих плаваниях?
Эти случаи произошли со мной и моими друзьями в разное время, на разных судах, в разных морях и океанах. В общем-то, ничего в них, в этих историях, нет необычного. Такое случается постоянно и многократно описано в воспоминаниях многих капитанов. Отличие моих баек только в том, что они рассказаны с точки зрения «человека из-под палубы». Поэтому и называются так. Это ведь штурмана и прочая палубная братия зовут нас маслопупами. Но мы не обижаемся. Да, комбезы наши, особенно после некоторых работ, чистыми назвать трудно. Так ведь невозможно работать с механизмами и не испачкаться при этом. Ничего — воды пресной на судах много. Отмоемся и отстираемся. Зато без нас ни одно современное судно с места не сдвинется. И «братский департамент» с палубы и мостика это понимает как нельзя лучше. Да и вообще, мы делаем с ними одно дело. Ну, а морская подначка — куда ж без неё?
Рассказчик здесь — персонаж сборный. Это немножко я, немножко — те, с кем приходилось ходить по морям-океанам. Такой среднестатистический Маслопуп, со своеобразным, слегка ироничным, отношением к коллегам-штурманам, к пресловутой «загранице», к сложным механическим проблемам. Человек, которому иногда приходится решать абсолютно немыслимые задачи в одиночку, не уповая на то, что «прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте» и мановением руки разрешит посреди бушующих волн все наши затыки и неприятности. Ведь бывает и такое — чего греха таить? Самая близкая земля — та, которая под нами. До неё всего-то пара километров. До берега — намного больше. С берега помощи дождаться трудно. Вот и приходится выкручиваться самим. Бывает, работаем так, что хребты трещат.
Это уж потом, сидя за рюмкой в тесной компании таких же бродяг, вспоминаем со смехом все перепетии последнего рейса. Ну, а что? Чего ж не посмеяться, когда всё благополучно закончилось? Бывает, но, к счастью, гораздо реже, когда просто выпьем молча и не чокаясь за тех, кто навсегда ушёл в море. Бывает...
А вообще, мы — счастливые люди! В нашей жизни есть место всему: и дальним странствиям, и экзотическим островам, и романтике, и любимой работе. И дружбе — настоящей, а не на понтах. И любви.
Короче, «Байки Маслопупа». Взгляд из судового «подвала». Будем знакомы!
ПЕРВОМАЙ.
Произошло это на самой заре моей морской карьеры. Отслужив срочную, я не захотел снова влезать даже в такую условную униформу, какая была в мореходке, да ещё на целых пять лет, и свинтил в стольный город Мурманск. Устроившись там мотористом на одноимённый с городом дизельный ледокол, очень скоро я оказался в глубокой Арктике.
Там и произошла эта история...
Мы стояли в море Лаптевых, во льдах, в ожидании каравана судов, следующих из Дудинки (порт такой почти в самой дельте Енисея). В тот день случился как раз престольный праздник — 1 Мая. По этому поводу судовые «бугры» объявили выходной, и после обязательного торжественного митинга в столовой команды все свободные от вахт и работ расползлись тесными компаниями по каютам — праздновать.
Каюты рядового состава на нашем «колуне» были не очень хорошими. Матросы, мотористы, котельные и трюмные машинисты жили в них по двое. Тесновато там было... Мне повезло: меня и ещё одного моториста поселили в практикантской каюте, расчитанной на четверых. В ней было не очень удобно спать во время движения, так как располагалась она в кормовой части корпуса, а не в надстройке, и во время движения во льдах вибрация от винтов, казалось, передавалась прямо на наши койки. Зато во время таких вот ожиданий каравана, без движения, не было лучшего места для наших сборищ. Далеко от командирских палуб, достаточно близко к камбузу и продовольственным кладовым. Естественно, что и Первомай решено было отмечать у нас с товарищем в каюте.
Часть ингредиентов (жидкая) была предусмотрительно нами закуплена ещё во время стоянки в Мурляндии, часть закусочную приволокли с камбуза. То есть стол был накрыт, как положено: тонко нарезанный мурманский палтус холодного копчения, енисейский солёный омуль и копчёный сиг истекали жиром на аккуратно расстеленной на столе газете «Арктическая звезда», на блюдце рядом сиротливо ютились выданные буфетчицей несколько кусков докторской колбасы и скрутившегося в стружку пошехонского сыра. Толсто нарубленные ломти свежего белого судового хлеба завершали композицию. Жидкости, естественно, стояли под столом. Во избежание, так сказать...
Набилось в нашу четырёхместную каюту тогда человек, наверное, с десяток. Столик небольшой, поэтому сидели кучно, чуть ли ни на плечах друг у друга. Курили, естественно. Дым столбом, и очень скоро дышать в каюте стало нечем.
Ну, так что — открыли круглый иллюминатор. А надо сказать, что иллюминатор этот находился на очень небольшой высоте от поверхности льда. Когда ледокол встал, ледяные поля, сжимаясь, полезли торосами вверх по его бортам (корпус арктического ледокола всегда делается яйцеобразным в подводной части, чтобы его не сдавливало льдами). Таким образом, от открытого «люмика» до верхней части торосов было немного менее метра — рукой можно было коснуться льдины.
«На улице» — солнце ярчайшее, поэтому света нам хватало и лампы мы не зажигали. И вот сидим это мы, выпиваем, закусываем, трендим о том — о сём, как вдруг... Свет в каюте внезапно померк. То есть не то, чтобы совсем мгла опустилась, но так... темновато стало. Поворачиваемся к иллюминатору и....
Никогда бы не подумал, что с десяток здоровых мужиков могут в доли секунды ОДНОВРЕМЕННО проскочить через стандартной ширины каютную дверь! Тем не менее... Столпились в коридоре у дверей, заглядываем внутрь. А там!... Из иллюминатора торчит огромная белая медвежья башка. Молча так торчит, крутит чёрным носом, вынюхивает что-то на столе. Унюхал и пытается пролезть дальше, чтобы это «что-то» слопать. Но не тут-то было. Диаметр иллюминатора таков, что голова в него пройти может, а вот плечи и корма — уже нет. Мишка тянулся-тянулся к столу, понял, что всё-равно не достаёт, и решил вылезти наружу. Не получилось. Застрял, скотина!
Тут он рявкнул, да так, что мы и в коридоре чуть ни уделались со страху. Дверь захлопнули от греха подальше, стоим, совещаемся, что делать. А это упырь ревёт в каюте так, что жутко становится! Короче, позвали мы капитана. Собралась в коридоре толпа, советы разные со всех сторон сыплются, один другого заковыристей:
— Надо его чем-нибудь вытолкать!
— Ага, умник... Как ты эту сволочь вытолкаешь? Он рожей сюда торчит! Я к морде его не сунусь!
— А если вытянуть снаружи?
— За что?!!! У него хвост короче твоего... извините, товарищ первый помощник!
— А если из ракетницы пальнуть? С тылу?...
— Себе пальни! Думаешь он от этого внутрь проскочит?! А потом что?...
Гвалт, шум, крики... Даже мишка в каюте затих. Заслушался, наверное...
Буфетчица: — А может ему сгущёнки банку с борта кинуть?
Боцман: — И чё?!!
Та: — Так почует — и вылезет из каюты. Мишки сгущёнку любят...
— Дура!! Чем он тебе её почует, если он кормой наружу торчит?!
Старпом (крутивший роман с буфетчицей, и потому окрысившийся на боцмана): — Это ж не боцман тебе, Машенька! Это он всё задним местом чует!
«Дракон» (обычная кличка боцмана на судах), уже открывший было рот, чтобы достойно ответить на такой демарш, вдруг замолкает.
— Стойте, хлопцы! А чё тихо-то так в каюте?
С бесконечными предосторожностями открыли дверь... Никого! Только на задрайках иллюминатора клочки белой шерсти... Ушёл.
Мы с соседом протиснулись внутрь каюты, наперегонки рванули к иллюминатору — задраить. И услышали снаружи жалобный такой полурёв — полуворчание. Поскорей захлопнули люмик и поспешили на палубу вслед за остальной бандой. Мишка сидел под бортом ледокола, размахивал передними лапами, словно просил чего-то и время от времени жалобно урчал. — Вот же... Жрать хочет — не иначе! Смотались по каютам, натащили всякой еды, покидали её вниз страдальцу. Тот сначала мёл всё подряд, потом начал лопать выборочно самые вкусные по его мнению куски. Сожрал, правда, всё, что дали. Последней была банка сгущёнки, которую он расплющил ударом могучей лапы, так, что молоко брызнуло во все стороны на снег. Потом он этот снег с молоком захарчил тоже и улёгся почивать в тени тороса.
Мы простояли в ожидании каравана ещё сутки. И на следующий день во время обеда наш бывший пленник, не уходивший всё это время от судна, опять подал голос. Ну, покормили его снова — не жалко ведь! Покинул он нас только тогда, когда на горизонте показался караван и мы запустили двигатели. Смешно подбрасывая толстый зад, побежал валкой иноходью, и скоро его силуэт растворился на фоне ослепительной белизны льдов...
