Сталкеры тёмно-пивной тропинки
Если есть у тропинки начало, значит, есть у неё и конец («Катехезис сталкеров Тропинки. Введение»)
Хоть я и противник (совершенно невольный, впрочем) всяких троп и метафор, но не могу не отметить, указав на привидевшееся...
Нет, буду по-сусанински прямолинеен в следовании моисеевскому краткому курсу, яко же и понеже жде.
В общем, так. В самой воронке глухого леса, в самой безлюдной и непролазной части, оглашаемой ночами лишь криками, воем, безлюдным лаем распоясавшейся нечисти, да робким, зыбким, но и неистребимо-упорным шарканьем, жмаканьем-чавканьем сталкерских сапог, ботинков-полуботинков, берцов и онучей, стоял дрёмный пивняк. Серо-коричневое, надышенное серным духом заведение общепита, вернее, таинственного общепивства.
Избушка, тачаная несколькими воткнутыми в землю бревнами, да и сама всеми своими рыхлыми раздавшимися бедрами уходящая вниз, вниз, в отравную почву подземья. Покосившаяся вывеска, прибитая на остове обглоданного демонами плетня, гласила: «Пиво местное тёмное. Дёшево».
А в окрестностях вечно кружила, постепенно ввинчиваясь в расчетную цель, со скрежетом зубовным заходя на глиссаду, пёстрая стайка сталкеров, ищущая в темноте полу-землянки ключ к просветлению, исполнению предсказаний, запуску акробатических кульбитов судьбы и так далее, в общем, всего в духе заветов всяких там непролазных чащ и прокаженных дебрей. Пивняк как отправная точка, условный порт отплытия в заболоченный бон-вояж.
И были то люди, иже существа, чуть иной «расы», как это принято выражаться в компьютерных играх. Хотя встречались и меж них плоды скрещений, желтее или чернее лицом, чем сталкер образцовый, угрюмо бледнолицый, горящий взором невзоровским, то есть практически праведным. Бродящий, топтящийся по Зоне, сурово ищущий свой, как иво, Янтарь-алтарь, и всё прочее, как и рукоположено. Нет же вам здесь, канонники! Ибо то была раса иная, хотя в темноте нашей и едва отличимая.
Отведав заветного, растворясь в нём душою, телом, последней селезенкой, сталкер с диким безрассудством отбрасывал свой цак, обретал, в некотором роде, третий... Вот чуть не написал «глаз», и хорошо, что спохватился, ибо обретал он не глаз дополнительный, но ноздрю, причем хорошо продутую, чуткую. И не на затылке, естественно, ибо зачем нам ноздря на затылке, граждане? Нет, она проклёвывалась где-то внизу, и потому называлась «ноздрей приземленной, практической», специально разработанной для прямоходящих ввиду нелепости их положения общего. «Где же конкретно, все-таки?» Точно не знаю. От одного левши слышал, что то ли в районе правого колена, а от правши, — левого. Вот и поди их разбери, разночинцев коленчатых? Но даже если вы и подумали о том, о чем подумали, то все равно ведь выходит, что непременно внизу, правильно?
Хорошо, буду сух в изложении непонятного. Обретя третью, вельми чуткую ноздрю и нанюхав тропинку, он кидался в дальнейшее, а в дальнейшем, по слухам, она выводила / выводит / может вывести / могла бы вывести! (если б жив остался, конечно) к Просвету. Просвет, это как Янтарь, как натыкновенность чудная, поверх-головная воссеянность, и проч, а то и похлеще, ведь ветки хлещут вовсю.
В ночь темно-пивность доступна обонянию лишь. А ночь темна здесь всегда. Густой, взмывший в чернотень лес слонит и наиполнейшую луну. Она, надувшись хмелящего, всплыла, всплыла робко ввысь, но, пуглива, высоконёбна, готова сразу же сбежать в тучные чертоги облаков.
А ты иди, сталкер, пивнувший взахлёб тёмного. Бреди, берендей надудленный, носом ведомый по ветру и против. Куролесь следами прошедшего, изголившегося тенями призрачными. Глюкай, вынюхивая сущности тлеющие, забуянные, слабеющие бирюзовыми пенными выплесками. Глуховяжь, зыбно хлюпая ноздренным, спотыкнись закоряженным, нагрудинясь на ветвенное, набалдашась на ссучноверзь.
И не жалуйся, что источный след иссушается, истончается, иззыбляется, пока и не станет иссохшей плотью отхлынувшей мути.
Надтреснутым шагом уже — туда, туда, в земли совсем уже страшные, боясь забояться преж времени.
Тут пребудет пробел неизвестного. Ужасающего.
###< ! >###
Когда вот, накотясь на Просвет, это духовное и телесное преображение...
Впрочем, говорят они, говорят про Просвет... я же врать не мастак. Ведь и упомянутый левша, и правша, и еще один хмырь, что вообще без рук, — все врут, по-моему. Они где-то сбились со следа. Где-то что-то унюхали, побежали, побежали! Потом всерьёз принюхались, а это говно, а не пивцо, разлюбезное сердцу. Но тропинка утеряна, ноздря чуткая засопливилась, её продул, она и вылетела в грязь, в мрак кромешный, к хренам чудовищным. А там еще кто-то как закричал, а второй как завыл, а третий как залаял, и то ли ветками, то ли дубьём застучало по кумполу и всему остальному. И уже не до третьей ноздри в час ночной, дьявольский.
Но хоть даже и брешут, ну и пусть их. Пусть рассказывают, — и левша, и правша, и хмырь безрукий. Им же надо как-то чатлы зарабатывать, для начала хотя бы на цак, а то эцилоп их в эцих засадит.