Один Момент [часть 4 из 4]
Видать, когда начался весь сыр-бор, он взял, да слегка задрал пакет кверху. Потому и не удавился толуолом, а просто вырубился с перепугу.
Так что не такой уж он тупой, наш геройчик.
Мертвяк грузно бухается перед ним на колени. Медленно, по миллиметру стягивает целлофановый мешок с головы. Холодные, уже тронутые гниением, руки вытирают кровь с детских губ. Проводят по бледным щекам. Приглаживают взъерошенные, слипшиеся от «Момента» рыжие волосы.
Движения заторможенные, как у торчка под феназепамом. Даже глаз в дыре еле колышется. Постепенно мертвяк вообще перестаёт шевелиться. Так и застывает, держа в ладонях Сашкино лицо.
Глаза у того, даром что закрытые, всё равно похожи на папашины. Рот как у него. Нос — точь-в-точь. Про волосы и говорить нечего. Вся его конопатая мордаха — вылитый папаня.
Сашкин отец.
Он так часто упоминается в этой истории, что пора его, выражаясь на блатной фене, обозначить. А заодно представить Сашкину маму.
Имя её Елена.
И Сашкин отец, как ценитель всего прекрасного, втрескался в неё, подобно Парису, с первого взгляда.
На свиданиях, вместо цветов, он каждый раз дарил ей классику на виниле. Чайковский и Штраус, Глинка и Верди, Паганини и Шостакович наверняка и представить не могли, что под их возвышенные произведения можно так приземлённо, грубо сношаться. Без устали, прерываясь только, чтобы пластинку перевернуть. Финишировав, в пост-коитальной истоме любовники предавались мечтам о побеге далеко-далеко. О жизни долго и счастливо.
А потом они меняли пластинку.
Короче, музыка иии-иии-их связала, ага. Такой лямур-тужур, хоть кино снимай. Одна беда: начался весь этот романсьён с измены и предательства.
Впервые Сашкин будущий отец увидел Сашкину будущую мать в оперном театре. Она сидела по центру первого ряда. А он, забывая смотреть в ноты на пюпитре, всё пялился и пялился на неё из оркестровой ямы.
Сашкин настоящий отец.
Короткая ориентировка на него могла бы звучать так:
Семён Листопад. Он же Липкий. В прошлом — посредственный скрипач при Черноволжской филармонии. До недавних пор (до смерти) — фартовый жулик, мошенник и махинатор. После смерти — кадавр с дырой вместо лица.
В данный момент этот кадавр таращится вывалившимся глазом на свою уменьшенную копию. И возможно там, в черепной коробке, в разлагающемся мозгу, вместе с червями копошатся воспоминания.
Вот возлюбленная говорит ему три главных слова:
— У меня задержка.
Вот он, взяв её за плечи и глядя прямо в глаза, делает ей предложение:
— Давай сделаем аборт?
Вот он, получив категорический отказ, бежит из страны далеко-далеко.
«Сёма, Сёма… Какой-то ты неправильный Парис, получается».
Не исключено, что отмирающие нейроны воссоздают в дырявой башке ещё один, более ранний, эпизод из прошлого.
Вот рядовой новобранец Листопад благодарит высшие силы и отцовские связи, что попал на службу в Черноволжск, а не в Афган.
Вот он спокойненько, небольшими платежами, отдаёт долг родине.
Вот весь личный состав Черноволжской военной части отправляют ликвидировать аварию на местной АЭС.
Есть байка, что в Чернобыле солдаты мастерили себе гульфики из свинца. Типа, чтобы из-за радиации яйца не спеклись в омлет. Правда-неправда, но двумя годами ранее в Черноволжске солдаты действительно делали подобное.
Свинцом разжиться не вышло. Зато у прижимистого Листопада оставалось полтюбика «Момента», которым он намедни клеил оторванную подошву своего кирзового сапога (да-да, увечить обувь — это у них с сыном семейное). Поразмыслив меньше, чем стоило бы, и решив, что для защиты мужского хозяйства вполне сгодится алюминий, Семён взял, да примотал бинтом полупустой тюбик прямо к своим причиндалам.
Когда ума, как у школьника с пропитанными толуолом мозгами — тут целая рота всевидящих бабок не спасёт, не углядит.
Прищемлённая смятым металлом мошонка; слипшиеся от протёкшего клея волосы; прилипшие к ним лобковые вши, что, подыхая, кусаются словно термиты — это всё цветочки.
На самом деле, когда Елена сказала Семёну что беременна, он испугался вовсе не ответственности, как таковой.
Его облучённые яйки сжались в горошины от одной лишь мысли: ЧТО может выродиться из той мутной, вонючей, липкой, тягучей, жёлтой дряни, которой он эякулирует.
Один момент! — и вот у тебя не член, а тюбик «Момента».
«Сём, по-братски, вздрочни на ботинок — заклеить надо».
Кто ж знал, что Санёк вполне себе родится, а не выродится. Хоть про изменщиц и говорят «слаба на передок», передок его маман оказался крепче рабочего станка матёрой проститутки Сунмин.
Сашкина мама — она, кстати тут, неподалеку. В соседнем доме. Стоит у окна, нахмурившись. Теребит в руках кухонное полотенце, поглядывая то на часы, то во двор. А там — пусто.
Одни бабки торчат.
Те самые, которым есть дело до всего. До всех. До каждого.
Те самые, которые и мне мослы на днях сполоснули. Прям по полной.
Приметили, что я шастаю к Ленке из пятого подъезда, пока её мужа нет дома.
Припомнили, как я точно так же шастал к ней восемь лет назад, с пластинками подмышкой.
Порешали: в этот раз языки за вставными зубами не держать.
Короче, спалился я.
…Здесь яд и булат погибель сулят…
И погибель моя не заставила себя долго ждать.
Так вышло, что после смерти, я как бы не сдох насовсем. А оказался вне времени, пространства и собственного понимания. В небытии, типа. В посмертии. В хренпоймигде.
Иногда у меня выходит отсюда подглядеть за миром живых. Порой даже получается в него выбраться. Но это изредка. В основном, торчу тут как в одиночной камере на строгаче, где из занятий только думки гонять.
Мыслю — значит существую, ага. Манал я такое существование, если честно.
Эх, скрипку бы мне...
Последний раз держал её в руках, когда в ломбард нёс перед отъездом.
Потом в Израиле было уже не до музыки. Там больше, чем начать жизнь заново, я старался отремонтировать свою репродуктивную систему. Помимо тамошней продвинутой медицины, не стремался и национального оккультизма. От первого проку, как от обрезания. А вот во втором, я, возможно, что-то нехило напортачил. Чего-то наворотил со своей бессмертной душонкой.
Скажем так: дилетантам, пусть даже иудейских кровей, в каббалу лучше не соваться.
С другой стороны, будь она настолько эффективна, фашистов победили бы не Советы, а армия оживших мертвецов с жёлтыми звёздами Давида на одеждах. Поэтому вряд ли это еврейская магия подняла меня из могилы.
На радиацию без экспериментальных доказательств тоже пенять не стоит.
Как бы там ни было, сынулькина токсикомания связала меня с ним прочнее, чем музыка с его мамой. Слепила нас. Склеила. Я теперь эдакий послушный голем. Или джинн. Жаль, не мультяшный синемордый хохмач из лампы, а гниющий труп из тюбика. Первый понравился бы Сашке больше.
По правде говоря, думаю, что моё нынешнее положение — это вердикт некоего Высшего Суда. Наказание за невыполнение родительских обязанностей и уклонение от уплаты алиментов. Подозреваю, срок мне влепили такой, какой ни в одном УК на земле не предусмотрен.
«Подсудимый, кивните дырявой головой, если вам понятен приговор».
Кивая собственным мыслям, аккуратно беру Санька на руки и выношу с технического этажа. Достаточно пацан натерпелся за сегодня. Нечего ему при пробуждении ещё эту скотобойню видеть. Пока несу, ступаю медленно, чтобы не растрясти, не потревожить. Слегка покачиваю и осторожно глажу по голове. Баюкаю. Пыжусь в эти мгновения вместить восемь лет заботы и опеки.
Будь у меня рот, колыбельную бы спел.
Или скривился от презрения к собственной ничтожности.
Выхожу на жилой этаж. Собираю все обувные коврики из-под дверей. Возле самой приличной двери стелю из ковриков лежанку, и укладываю на неё Санька. Дай бог, не безразличные люди тут живут. Когда обнаружат на пороге ребёнка — авось, помогут.
Вообще, я б его прям домой отнёс, в лёгкую. Заодно бабкам во дворе навалял бы. Но по опыту знаю — времени не хватит. Скоро меня выдернет из этого мира.
За мгновение до этого соображаю, что приглянувшаяся мне дверь, под которой я оставил сына — она вторая, дополнительная. А значит, отворяется наружу. И открываясь, непременно звезданёт по бедной рыжей балде.
Мой недавно пробудившийся родительский инстинкт конкретно тупит спросонья.
За сим я исчезаю, едва Санёк начинает ворочаться на своём ложе.
…Здесь чары и месть, отвага и честь…
Чего-чего, а чести с отвагой в этой истории не больше, чем в бандитской разборке. Каково времечко, таковы и геройчики. «Ничего не поделаешь» — размышляю я в небытии.
Говорят, разбитую чашку не склеить. Ерунду говорят, так-то. Склеить можно что угодно. Тем же «Моментом». Но получится некрасиво и ненадёжно.
Моя несостоявшаяся семья — она вроде чашки, которую я разгрохал по своей трусости. Ну как разгрохал... Чисто сам от неё откололся. Словно ручка. Чтобы там ни говорили про неполные семьи, воды можно и без ручки напиться. Осталось только вытряхнуть из этой чашки одно назойливое насекомое.
Сашкин ненастоящий отец.
Его, кстати, зовут... Да неважно, как зовут эту гниду. Важно, что некому прижать её к ногтю. У Ленки с Сашкой из родни только Ленкина мать. Суровая баба по рассказам, могла б заступиться. Да на зоне она сейчас.
Будь у меня рот — заскрипел бы зубами от бессилия.
…Слишком часто беда стучится в двери…
Сашкин ненастоящий отец стоит, пошатываясь, возле входной двери своей квартиры. Его руку с синим наколотым жуком ведёт из стороны в сторону. Зажатый в ней ключ никак не попадает в замочную скважину.
Наконец, Жук вваливается внутрь. Встречать любимого отца и мужа никто не спешит.
В прихожей он едва не падает, споткнувшись о детские ботиночки. Изрядно поношенные. Подошва правого почти оторвана. Глядя на него, Жук раздувает ноздри. Шевелит желваками. Не разуваясь, проходит в кухню. Там хлопает дверцей холодильника. Следом стукает, дзинькает, булькает.
И тут в зале начинает играть музыка. «Каприс № 4 для скрипки соло, до минор», Паганини. На первом же музыкальном такте из кухни раздаётся звон бьющегося стекла. Мгновением позже, оттуда же, из кухни вылетает Жук с перекошенной багровой рожей и снова споткнувшись о Сашкины ботинки, залетает в зал.
Нежная скрипичная музыка переплетается со звуками возни и глухих ударов. Сливается со всхлипами и сдавленным хрипом.
Ни Паганини, ни любой другой композитор не пожелал бы, чтоб под его творение творилось подобное. Уж лучше совокупление.
Не доиграв до конца несколько тактов, композиция обрывается. Вышвырнутый из зала музыкальный проигрыватель бахается о стену коридора.
Следом в дверном проёме появляется Жук. Кулаки его сжимаются-разжимаются. На руках и потной харе алеют свежие царапины. Пнув раскуроченный проигрыватель, он подходит к закрытой двери детской спальни. Толкает — не поддаётся. Дёргая ручку, говорит:
— Открывай!
В ответ — тишина. Никто не торопится увидеть небо с овчинку.
Жук барабанит по двери.
— Я же всё равно войду! — орёт он. — Прибью, выродок!
Продолжая выкрикивать угрозы, Жук таранит дверь плечом. Пинает её ногами, лупит по ней кулаками. За грохотом и собственными воплями он не слышит, как там, в детской, к шелесту целлофана добавляется глубокое, размеренное дыхание.
Вдох.
Выдох.
«Подрыгай, подрыгай Жучок лапками ещё… Пока их тебе не оторвали».
Вдох.
Выдох.
…Только свистни – он появится…