Один Момент [часть 3 из 4]

В общем, этот взрослый, который к нашей истории имеет кое-какое отношение, наболтал-насплетничал почище самых языкатых бабок. 

…Вам не придётся долго ждать…

А меж тем, его будущему клиентику пока ещё везёт — проход на технический этаж оказывается незапертым. Правда, металлическое дверное полотно поддаётся туго, да ещё протяжно скрипит на весь подъезд. Скривившись от этого звука, Санёк протискивается в едва открывшийся проём, и чтобы снова не нашуметь, оставляет дверь приоткрытой.

Внутри он первым делом осматривается. Свет, проникающий сквозь вентиляционные окошки тусклый, но его достаточно, чтобы разглядеть, что тут есть. А вернее — чего тут нет. Нет похабных надписей и рисунков на стенах. Нет разбросанных по полу пустых жестяных банок, битых бутылок или использованных одноразовых шприцов. Даже ни одного окурка не видать. Кроме голубиного помёта никаких следов чьего-либо присутствия.

Пусто и тихо.

Только устилающий пол угольный шлак хрустит под ногами. Перешагивая бетонные балки, Санёк направляется к ещё одной двери в дальней стене. За ней обнаруживается технический этаж соседнего подъезда. Тоже пустой и незамусоренный.

Из-за того бомжа-сторожа-педофила, или кто он там такой, в садик больше не сунешься. А здесь просто идеальное местечко, чтобы позырить мультики. Так что пора доставать всё необходимое для просмотра — припрятанные в носках целлофановый пакет и тюбик «Момента».

Тут у какого-нибудь нравоучительно настроенного взрослого есть повод поцокать языком и сказать:

«Саша, Саша. Ни чему-то тебя жизнь не учит».

Привычными движениями наш неуч цедит в пакет клей. На сей раз предельно аккуратно, чтобы не испачкать края. Выдавив для начала полтюбика, он сперва опускается на колени, а потом ложится на живот, уперев локти в пол. Откладывает смятый тюбик в сторону. Перехватывает обеими руками пакет. И устраиваясь поудобнее, принимается ёрзать всем своим, одетым в новые шмотки, телом. Прямо по чёрному угольному шлаку.

Тут абсолютно каждый взрослый совершенно справедливо заметит, что геройчик наш, к сожалению, не самого большого ума.

Вдох.

И он зажмуривается, чувствуя, как по коже побежали первые мураши.

Выдох.

Он сделать забывает. Ведь, открыв глаза, видит прямо перед собой белые кроссовки.

Выдох.

Запоздало-таки вырывается изо рта. Вместе со вскриком. Потому что взглянув выше, Санёк узнаёт надетый комплектом с кроссовками спортивный костюм.

…Только свистни – он появится…

Пластинкоголовый.

Будто с горы свалившийся. Как из-под земли выросший. Он неподвижно и безмолвно возвышается над распластавшимся по полу Саньком.

А тот орёт во всё горло, вылупившись на его гладкую, чёрную голову.

Дело в том, что принять её за пластинку, а кругляк на ней за наклейку можно разве что издалека и под очень сильным кайфом. Но сейчас, вдохнув небольшой, не способный даже как следует торкнуть, объём толуола, Санёк ясно видит, что не так с головой этого дядьки на самом деле.

И разглядев это, хочется делать лишь две вещи: кричать и бежать.

Ближайший путь к отступлению — дверь, что в буквально в нескольких шагах позади Санька.

Не переставая вопить, он поднимается с живота на четвереньки. Одновременно разворачиваясь на сто восемьдесят. Потом всё так же на четвереньках визжащим кабанчиком ломится прочь. Кубарем выкатывается в раскрытую дверь. И только за её порогом вскакивает на ноги.

Под звук тяжёлой поступи за спиной Санёк бросается к выходу в подъезд.

Шлак разлетается из-под ног, заставляя их скользить и спотыкаться. Того и гляди навернёшься. При этом надо ухитряться перепрыгивать бетонные балки, что параллельно друг другу делят пол на равные секции. Та ещё полоса препятствий.

Одна балка, вторая, третья. Перемахивая их, Санёк явственно ощущает, как один за другим лопаются на заднице швы. Четвёртая, пятая. За шестую цепляется оторванная подошва ботинка и бег превращается в полёт.

«Саша, Саша. Маленький ты жадный токсикоман. Мог бы хоть капельку клея на обувь оставить».

По инерции тело продолжает движение в воздухе. Едва коснувшись пола, колени бороздят по шлаку, разрывая штаны и сдирая кожу. Следом оземь прикладывается корпус. Жёсткий удар выбивает из лёгких весь воздух с остатками толуола. В конце конопатая мордень с размаху клюёт бетонную балку.

На миг становится темно. А затем ослепительно ярко. На лице — жгуче. Во рту — солоно. Зуб, что и без того шатался, теперь вообще пляшет ламбаду. В глазах мокро.

Однако, не время пузыри пускать. Вот дома, в отсутствие отца, у мамы на ручках, можно будет реветь сколько влезет. А сейчас, как говорят Чип и Дейл: «Спасатели, вперёд!» — спасать самого себя.

Последние метры преодолеваются на одном адреналине и карачках. Наш геройчик, как настоящий раненый герой, почти по-пластунски ползёт к цели. Когда до спасительной двери остаётся рукой подать, она с грохотом распахивается.

Из неё, заслоняя весь проход, выходит дядька в чёрном спортивном костюме.

В первую секунду Санёк чуть не помирает на месте от разрыва сердца. Но слава богу, это другой дядька. Обычный. И голова у него обычная. С ней всё нормально. Разве что он стукается ей об косяк, когда перешагивает порог. Из-за его спины раздаётся:

— Блядь! Какой же ты, Толян, шумный!

Следом за здоровым дядькой появляется дядька поменьше. Взглянув на Санька, он говорит:

— О! Здоро́во, пацан. Ты чё лифт не придержал, а?

Санёк поднимается с пола. Со сбитым дыханием особо не поболтаешь, поэтому вместо «Спасите-помогите!» он лишь губами шлёпает, указывая на дверь за своей спиной.

— Слышь, Толян. Это чё-то на твоём языке, по-моему. Ты одупляешь, хули он там мямлит? — говорит дядька поменьше дядьке побольше.

А тот молча прописывает Саньку зуботычину. Не со всей силы. Даже без замаха. Но достаточно, чтобы десятилетний ребёнок слетел с ног и шлёпнулся на задницу. Впервые за неделю присел мальчишка, да так не мягонько. Гул в ушах перекрикивает дядька поменьше:

— Да ёб твою мать, Толян! — говорит он, хлопнув себя по бёдрам. — Хули ты творишь? Это же следы побоев, ёбаный в рот!

Побитому захныкать бы, да в горле ком застрял. Вернее — комок. Меньше комочка случайно проглоченной жвачки. Только этот твёрдый, колючий. С острыми гранями. Дерёт глотку и царапает пищевод, пока Санёк его сглатывает. А после, перхая горлом, отрешённо ковыряет языком свежую лунку в десне.

Дядька побольше ковыряет носком обуви шлак. Дядька поменьше говорит:

— Ну почему ты вечно косячишь, Толя? — причитает он, прохаживаясь взад-вперёд. — Всё. Харэ. Заебало. Лучше снова проституток стеречь за копейки, чем с тобой коноёбиться, Толян. Эта делюга последняя. После — расход.

С этим заявлением он за шкирку вздёргивает Санька на ноги.

Расшибленные колени у того дрожат. Ушибленную грудину ломит. Рот постоянно наполняется кровью, сколько не сплёвывай. На ягодице швы разошлись, рана открылась. И с неё хлещет вниз по ноге так, что уже в ботинке хлюпает.

Настолько жёстко Санёк даже от отца не огребал.

А между тем клея в пакете, который до сих пор зажат в кулаке, было недостаточно, чтобы притупить чувствительность хоть немного.

Перед очередной взбучкой отец обычно приговаривает: «Тебе щас небо с овчинку покажется, выродок». Прямо сейчас небо кажется Саньку с маленькое прямоугольное вентиляционное окошко.

Тусклый свет из него заслоняет дядька поменьше.

— Слышь, пацан. А ты чё тут ховаешься, а? — говорит он, садясь на корточки. — Клей небось нюхаешь, да?

Санёк было опускает взгляд в пол, но дядька хватает его за подбородок и говорит, глядя прямо в глаза:

— Ой, вот только целку не строй, ладно? — он шумно тянет носом воздух. — От тебя за версту «Моментом» фонит. — он прищуриваться. — Да не очкуй ты. Никому не расскажу, отвечаю. — он подмигивает. — Чуфанить — это вообще нормально. Все вокруг чуфанят. Толя вон ваще по жизни обчуфаненный. Так. Я гляжу, пакет у тебя уже есть. — он кивает на Сашкин кулак. — А вот тебе плюсом подгон царский. — он достаёт из кармана своей куртки-варёнки и протягивает Саньку новенький, ни разу не смятый, полнёхонький тюбик «Момента».

Трясущейся рукой тот принимает подарок.

— Не благодари, ёпта. — говорит даритель. — Ну, чего замер? Клей в пакет выдавливай. Вот. Весь, весь до конца. Ага. Теперь нюхай давай, не тормози. Не-не-не! Не так! Ты чё, не знаешь, как надо, чтоб круче торкало? Пакет прям на голову давай!

После этих слов Саньку слышится, будто где-то совсем рядом, протяжно и жалобно заскулил щенок.

Откуда ему здесь только взяться? Непонятно.

— Чего непонятного, блядь?! — дядька повышает голос. — Хули тупишь? Я сказал, пакет на башку! Резче! Ломаться удумал? Ладно, придётся подсобить. Ой бля, Толян! Ты хоть не лезь под руку, а? А ты пиздюк, заткнись нахуй. Заебал уже скулить, как сука.

«Сашенька, скажи «Гав!», если всё ещё считаешь себя самым умным».

Пока пакет надевается на рыжую голову, в ней успевает промелькнуть мыслишка, насколько это всё ужасно. Ведь так совсем не увидишь мультиков.

«Саша, Саша… Просто слов нет…»

Пропадает изображение.

Здесь, внутри чёрного непроницаемого мешка, Санёк наконец-то разрешает себе заплакать. Слёзы текут по щекам. Клей стекает по целлофану. Пачкает волосы, липнет к коже. С первого вдоха толуол полностью заполняет лёгкие. А потом уже ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пакет плотно облегает голову.

Пропадает звук.

Напоследок, перед тем как отключиться, Санёк сквозь шелест целлофана слышит, как прямо у него над ухом взвизгивает какая-то тётка.

…Ну-ка, от винта…

Тот, что поменьше, визжит по-бабьи, высоко. Тот, что побольше — пониже. Но тоже визжит. Подобно родителям, зовущим детей на мультфильмы, эта парочка голосит почти хором.

А прямо перед ними, как из-под земли выросший (хотя правильнее сказать «как из преисподней выбравшийся»), буквально из ниоткуда возникает он.

Фраер в белых кроссах и чёрном костюме.

Adidas-то фирмовый, кстати. Полосочка к полосочке. Не какой-нибудь Abibas палёный, как у того же Толяна. Он, к слову, неделю назад этот костюмчик присвоить намеревался взамен своего, да размерчик не подошёл.

Однако, не с крутости прикида братки прифигели так, что орут, связки срывая. Причина в том, на ком этот костюм надет. В его внезапном появлении. Конкретнее — в само́й долбаной возможности его грёбаного существования. Ну, и в его голове, конечно же. Уж этим двоим она грампластинкой не кажется.

На ней, на балде его напялен чёрный целлофановый пакет. Мятая поверхность заляпана засохшими потёками мутно-жёлтого цвета с вкраплениями бурых капель. А по центру, там, где под пакетом должно быть лицо, зияет сквозное отверстие.

Вернее, дырка.

Точнее, дырища.

Конкретная такая дырень в башке.

Размером с яблоко. Ну, или с этикетку на пластинке. Достаточно большая, чтобы сквозь неё можно было разглядеть хоть серые бетонные стены технического этажа, хоть грязно-белую кирпичную стену беседки.

Внутри дыры — месиво из раздробленных костей, ошмётков мяса и земляных комков. Частично целая нижняя челюсть скалится щербатым штакетником зубных осколков. Едва ли это считается везением, но правая глазница тоже уцелела. Вместе с лишённым век шариком глаза. Который влажно поблёскивает из-под обрывка целлофана, будто за чем-то подглядывая.

А в него, в это мёртвое око, не переставая орать глядит тот, что поменьше.

Когда на глаз мертвеца наползает белая жирная личинка, горлопан резко затыкается, щёки надув. И следом сблёвывает прямо себе на грудь.

Когда глаз мертвеца, провернувшись в глазнице, вперивается суженным зрачком в обрыгана, собственные глаза у того закатываются, ноги подкашиваются и он кулем валится на пол.

В дело вступает тот, что побольше.

Столкнувшись с ожившим мертвецом, даже у Санька хватило ума дать дёру. А у Анатолия — нет. Анатолий решает с мертвецом замахаться.

Он принимает боксёрскую стойку. Коротко пружинится с ноги на ногу. Делает уклоны головой и корпусом. Боксируя, лупит воздух. Короче, выделывается перед покойником. Раздухарившись, смачно харкает ему под ноги и бросается в атаку.

Подскок — двоечка в грудину — отскок.

Подскок с приседом — двоечка в живот — отскок.

Подскок — серия хуков в голову. Левой-правой, левой-правой. Джебами бить не решается — не дай боже́ кулак в дыре застрянет. Левой-правой — отскок.

Толян атакует с одного фланга. Атакует с другого. Заходит с тыла. Дубасит по спине. Возвращается на исходную. Долбит в лобовую. Прямо порхает вокруг неподвижного мертвяка. Видать, возомнил себя бабочкой, что жалит, как пчела. Только вот противник реагирует на его подачи примерно, как набитый песком боксёрский мешок — просто слегка покачивается, да чутка сыпет землицей из дыры в башке.

Обычно любой терпила ушатывается с пары-тройки Толяновых тумаков. А тут лишь синтетический костюм под кулаками потрескивает статикой. С таким же успехом Толян мог бы отмудохать ту сосну, под которой зарыл тело в этом самом костюме. Отмахав добрые полсотни ударов, Мухаммед Али недоделанный даёт заднюю. Отступает. Хрипит с присвистом. Кулачищи-то у него тяжёлые, а вот дыхалка, оказывается, никудышная.

«Толя, Толя… Это тебе не с обреза палить направо и налево».

Пока он стоит согнутый, упираясь в колени ладонями, чужие холодные ладони обхватывают его плечи. Окостеневшие пальцы клещами впиваются в бицепсы. Толян пинается, лягается, но проку не больше, чем от хуков с джебами. Усиливая хватку, мертвяк разводит локти и принимается тянуть руки Толяна в разные стороны.

Плечевые кости, выходя из суставов, трещат, как сырые дровишки в костре. Разве что погромче. Кожа, мышцы, связки, сухожилия рвутся с тихим чавканьем. Плоть отделяется от плоти непринуждённо легко. Хулиганистый Мишка сильнее напрягался, когда однажды отрывал руки Тониной Барби.

Один момент! — и вот Толяну больше нечем боксировать.

Он, наверное, закричал бы, да дыхание восстановить не успел. Поэтому просто бесшумно хватает ртом воздух. Выпучив глаза, смотрит на свои сжимаемые мертвяком руки. Потом косится на торчащие из плеч мясные ошпырки. На левый, на правый. Говорит:

— ...

Да какой там говорит — мямлит что-то невнятно, как всегда. И столбом падает на пол. Ему вслед мертвяк швыряет его оторванные конечности.

Возможно, на какой-то особенной, мертвецко-блатной фене этот жест может означать «Слышь, руки убрал!».

Глаз мертвяка вновь проворачивается в сторону того, что поменьше. Который как раз приходит в себя. Первое, что он видит, очухавшись — своего раскуроченного дохлого подельника. Снова принимается визжать. Проститутка Сунмин после известного липучего инцидента — и та орала тише. Когда причастный к упомянутому инциденту клиент этой проститутки делает шаг в направлении её бывшего сутенёра, визг сменяется внятной речью. Вмиг. Как по щелчку окостеневших пальцев.

Словно в дурацком анекдоте, живой бандит говорит бандиту, восставшему из могилы:

— Ебать... Копать...

Мёртвый делает второй шаг. Живой приподнимается на локтях.

— Бля, бля, бля, обожди! — тараторит он. — Это, слышь, погодь Христа ради!

Шаг.

— Липкий! Братан... В смысле... э-э-э... Семён... Да, Семён! Сёма, братишка! Ты меня просто послушай, лады?

Ещё шаг.

— Сём! Это Толян в тебя шмальнул, если что! Еблан этот. Жёстко ты его размотал, кстати. Но имел право, без бэ. А изначально заказал тебя Жук, так-то. Я же тут вообще не при делах, бля буду! Я шестёрка обычная. Сказали — делаю. Не со зла и не по доброй воле, клянусь! Босяцкая доля, братан — сам понимаешь.

Произнося это, живой бандит загребает локтями, чуть-по-чуть отползая назад.

— Слышь, братух! — говорит он. — А давай я за тебя отомщу, а?

Мёртвый бандит останавливается. Склоняет голову набок. Глазное яблоко вываливается из глазницы, и повисает на переплетении жгутика нерва с кровеносными сосудами.

— Не, не, не! — живой сглатывает подступивший к горлу тошнотный ком. — Ты мужик крутой! Ясен пень. Сам любого только так заебошишь. Но я могу подсобить, если чё. Чтоб ты не напрягался. Хочешь, Жука завалю, а? Могу прям щас! Только за стволом в машину сгоняю!

Отползать ему больше некуда. Затылок уже касается стены. Мертвяк подходит вплотную. Наклоняется, нависает. Глаз его болтается, как маятник.

— Бля, а может тебе баба Жука нужна? Целёхонькую подгоню, отвечаю! Даже не поцарапанную!

Мертвый наклоняется ниже. Комки земли сыплются из дыры прямо на живого. Тот втягивает голову в плечи, зажмуривает глаза.

— Или сына его возьми! — снова почти визжит он. — Могу пиздюку башку оттяпать, да в подарок Жучаре снести от твоего имени! Вот это в натуре будет месть так месть! Пиздюк же тут как раз! Вон он, валяетс-а-аг-хр-р-р... — мёртвые пальцы проникают в рот живого.

Крючьями цепляются за нижние зубы. Большой палец впивается под подбородок.

Этот лишается нижней челюсти быстрее, чем тот лишился рук. С одного рывка.

Оставшись без половины морды, он вращает и хлопает глазами. Телепает языком в отверстой глотке, словно пытается что-то сказать. Но выходит один булькающий хрип. Кровь хлещет с развороченной в мясо нижней части лица, заливая заблёванную на груди куртку. Туда же, на грудь, мертвяк кладёт поблёскивающую золотой фиксой вырванную челюсть.

Вероятно, этот жест можно расценить, как «Слышь, харэ базарить!».

Кстати, болтуна, хоть оно уже и не важно, звали Серёгой.

Взбитая угольная пыль оседает на раздербаненные туши братков. На куски плоти. На лужи крови. Словно в буквальной иллюстрации выражения «Бандитская разборка» бандиты разобраны на части.

Ещё одно тело лежит рядом. Маленькое, детское тельце с чёрным пакетом на голове.

Из-под которого выглядывает окровавленный подбородок и приоткрытый рот. Край пакета над верхней губой еле заметно трепещет.

Санёк дышит.

... продолжение следует...