Стекло триединое в поэме С.А. Есенина «Чёрный человек»
До кровавых строчек с пожеланием не хмурить бровей остаётся немного. Время в дороге дольше точки касания к месту прибытия. Прощание, спрятанное в кармане друга — последний шаг, дорогу к которому долго и мучительно выкладывал автор. Особенно больно ударили коллеги на прослушивании «Анны Снегиной», которую сам автор считал своим лучшим. После этого камень самооценки стремительно рванул с горы. Из отвергнутой сотоварищи в поэму «Чёрный человек». Месяц — фурнитура линяющей луны и календарный разграничитель. Одна девятая зачатой жизни, одна десятая — если по лунному, одна двенадцатая — по новогоднему уже вырвавшихся из нирваны утроб. Именно к этому последнему порогу и приехал поэт на дрезине полной опустошённости и разочарования, сбегающий попеременно то от власти, то от нелюбимой жены. «Чёрный...» будет закончен за месяц до красного прощания.
В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Весёлые прялки.
И как будто метафора о том, что открыто чувствующий человек в искусстве делится не словами и нотами, а кровью, его последняя рукопись. Или все-таки они горят, только во внутреннем огне. Колено центрального отопления и свинцовые подтёки на лице, которые потом будут виртуозно использовать авторы конспирологии и даже снимут фильму, пытаясь украсть у поэта смерть, тому подтверждение. Это потом, когда станет ясно, что у самоубийц, совместивших смерть с активным желанием самоустраниться, есть право на большую внутреннюю свободу. Это потом по колючим экспрессивным исповедальным стихам и карандашнице на могиле Сильвии Плат поведут цифровые полки по массивам неона рыцари НЛП и DOS, пользуясь темой хронической неприязни двух англоязычных стран: старушки Англии и строптивой выскочки Америки.
Подкидываться к вайбу человечества на санках эмоций можно по-разному. Углеродно — через Бахуса и пасеки, туманно — по эмиссии металла и денег сквозь дым воскуриваний, сигарет и осенних костров. Самое простое и вдохновляющее — по образцу и подобию автора донжуанского списка из 37 барышень, павших под натиском красивых метафор. Но Есенин, в отличие от своего идола, в выборе между поэзией и романами всегда ставил на первое, забирая от отношений не статусность коллекции рогов обманутых мужей, а боль и страдание. Всё это, как путь из чужого космоса в свою бездомность ( с домом, как очагом, Есенину фатально не везло с детства) автор «Анны Снегиной» прошёл, не убегая от проблем, ну разве что в кабацком дыму слегка растворяя их до состояния терпимости.
Последний месяц года — сложный период. Тени вырастают и обнимают каменные города дольше обычного, солнечная подпитка хиреет, промозглая влага, насквозь пропитывающая не только одежду, но и тело, в зоне ветров превращает существование в нервное ожидание тепла. Если не внешнего, то хотя бы внутреннего. Это новогодье автор встретил в камере одиночества, рубище усталости от самого себя, в тумане перспектив. Когда уходит вдохновение, та единственная карта, на которую поставлена последняя фишка смысла жизни, не только земля линяет в падаль рыхлого снега. Небо проседает свинцовым прессом, выдавливая остатки желаний. А без них жизнь даже не копейка, звон её, упавшей на асфальт из чужого дырявого кармана.
Мотивы одиночества, утрата отдачи от искусства, опустошённость в «Чёрном..» переплелись, создавая хор образов из воспоминаний с одним солистом — автором. Основной приём поэмы — внутренний монолог, разреженный фрагментами дорогих и болезненных воспоминаний. Они озаряют сознание в темноте одуванчиком бенгальских огней и так же быстро гаснут, оставляя в словах автора послевкусие пустоты разочарования в себе и окружении. Фокусировка основной темы и конфликта собрана в финальных строках произведения.
Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
...
Я один...
И разбитое зеркало...
Рассыпанное сознание, настроение упаднического декаданса аллегорически отразились в говорящей детали сквозного образа, сумевшего вобрать всю сложную партитуру сюжета жизни поэта. И хотя артефакт появится номинативно только два раза (второй раз в финале, первый раз — в середине повествования, его перепевки и расширенная парадигма смыслов скрепит весь текст на уровне подсознательных архетипов и паттернов поведения и рефлексий. Это образ окна.
Сегодня армия обладателей системных продуктов корпорации Гейтса даже и не подозревает, насколько провидческим оказалось восприятие гордого рязанского паренька, прошедшего путь чужака из провинции не по улицам и кабакам, а по душам столичного артхаусного бомонда в период, когда Блок, устав читать свои лекции шалеющим от незнакомых слов матросам, ненавидел свою поэму «Двенадцать» и ту слабость прогиба, которому поддался на волне страха. Вполне объяснимого и понятного простому маленькому человеку.
Пространность и полифония метафоры окна в поэме представлена тремя образами и связанными с ними ассоциациями.
Ночь морозная.
Тих покой перекрёстка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Если отстраниться, представив окно, как явление цивилизации, прошедшее путь от слюды до стекла и обратно, через микроволновки с нагревательным элементом первого, то троп можно трактовать как синопсис концепта организации мира, поделенного на две сферы: физическую и духовную. Простыми словами — мир внутренний и внешний, как и политика. Панорама, открывающаяся за гладью стекла — действительность. Но одно небольшое изменение — и она тоже меняется: выглядит и воспринимается иначе. Сквозь засаленные за зиму стекла пейзаж выглядит блёклым. Подтёки от весенней капели и первых дождей, как в наказание, именно после чистого четверга, в конфетти высохших капель рассыпают небо. Разбитое стекло фрагментирует полотно восприятия. Кварц, бывший песчаник, прошедший через жерло огня, превращается в почти философский камень, где реальность и предметы видимы, но недоступны.
Шоу фрейма «За стеклом» привлекательны именно из этого противоречия — видимости чужой личной жизни и её неприкасаемости, когда кажется, что знаешь о герое всё. Такой аквариум с воздухом для любителей подглядывать за чужой жизнью, но уже через два стекла, или даже три — периметр прозрачных стен игровой зоны съёмки, объектив камеры и мониторы (плюс иногда очки). Эти четыре слоя стекла надёжно изолируют зрение, но не могут сделать того же с восприятием и рефлексией, спокойно проходя через человека насквозь. Наверное так нас видят рыбки из аквариума. Хорошо, что у них сознание с нашим пересекается только на крючках зимних и летних удочек.
В поэме это наличие мира за стеклом и его недоступность в прежних пределах: восторга публики, любови верных женщин, приятии друзей, — сосредоточены в двух эпизодах космического одиночества у стекла. Невидимые стёкла в этой поэме автор ставит в эпизодах воспоминаний, где реальность уже не соприкасается с жизнью и выглядит искаженной. Как будто кроме королевства кривых зеркал есть еще и ОПГ ворованных стёкол.
Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой, —
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.
Этот материал незримо присутствует и в других форматах композиционного построения поэмы. Косвенное указание на него можно найти в таких строчках, как:
Осыпает мозги алкоголь.
Мотив на уровне подсознания при упоминании алкоголя для каждого читающего воссоздает свою коллекцию стекла: бутылки, амфоры, графины, рюмки, стопки, бокалы, стаканы, фужеры... В этой проекции и тема трансцендентального восприятия реальности на волне алкогольной эйфории как бы продолжает исследование реальности и иллюзорности мира и их соотношение. Как грязное или тонированное стекло, алкоголь, растворяя внутренние тормоза, позволяет смахнуть утомляющую картинку и увидеть окружение иначе. И в этом эффекте он со стеклом очень схож. Правда то море, которое по колено, больше похоже на жидкое стекло кратковременной иллюзии, которое застывает со скоростью отрезвления, делая реальность ещё более недоступной. Грубо говоря — нашлепка рекомендации «для внутреннего потребления» или «перед употреблением взболтать» — это указатель на мир внутренний, правда не духовный, а исключительно физиологический.
Так растворять невидимые стёкла автор пытался, когда терял во внешнем мире поддержку друзей, обожание поклонниц, преданность Бениславской, связь с Родиной и Константиновым, вдохновение и просто смысл продолжать себя чужого в неприветливом мире столиц и революций. В кабаке или у домашнего графина эффект отчужденности и непроницаемости стекла на время отступает, и тогда можно через двери других отношений добраться до заветного — живых слов и новых тем. К этому приёму подпитки творчества автор любил прибегать чаще, чем к порогам спален. Поэтому, наверное, и сгорел быстрее.
Озвучивает тему закрытого для лирического героя мира образ «чёрного человека». Он приносит простуду бессонниц и гнусные книги жизни, насмехаясь над «прекрасными планами и мечтами». Стеклянная ширма несоответствия желания и свершений дистанцирует лирического героя от самого себя приемом alter ego с проекцией в тему двойничества. Классическое литературоведение видит первоисточник «чёрного» в произведениях Достоевского (образ Карамазова), в пушкинских «Маленьких трагедиях» и гётевском «Фаусте». Продолжение традиций не в повторении, не в кавере, а в поиске своего. И в сравнении с предшественниками, автор «Чёрного...» явно лидирует по уровню психологизма и какого-то высочайшего градуса искренности, позволяющего вообще не видеть стекла между словами и их восприятием. Сегодня, по иронии, а может и по праву, поэзия зубодробильных графоманских потуг называется стеклом.
Первые две метафоры — окно и посуду, продолжает совершенно неожиданный переход со смещением сферы пребывания автора. Там стекло предстает в неожиданном для него формате с добавлением положительной функции в дополнении к защитным свойствам окна от холода и полезности посуды при употреблении жидкости.
«Чёрный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живёшь водолазовой.»
Данный приём, используемый, как отрицательная коннотация образа alter ego, расцвечивает мотив отчужденности и изоляции от мира иначе. Фраза про то, что жизнь вышла из воды, придаёт статусному уровню «чёрного человека» роль почти божественную, позволяя рассматривать единичную жизнь поэта, как шаг цивилизационного поступательного движения. И здесь выход из воды на сушу, на воздух можно интерпретировать как то изгнание из родной сферы, которое сравнимо с актом рождения и отходящих вод. А в реале, единственный способ надолго и безопасно вернуться в воду — это защитить себя костюмом водолаза и стеклом, чтобы увидеть свое далёкое прошлое. Чем-то отдалённо этот троп напоминает линзы, очки, пенсне. Утрату зрения и способ преодоления этой утраты. Там, где царствуют диоптрии и персональные подвижные окна на носу. И тоже стекло, которое помогает делать мир ярче, резче, контрастнее, или наоборот, если от солнца — то отдаленным и более щадящим в лучах испепеляющего светила.
Образ водолаза мог появиться из детских гештальтов автора, когда он был брошен на воспитание дядьям. Они учили его плавать в очень экстравагантной манере. В интонациях поэмы это переосмысление стекла ближе к теме смерти и утопленников. Второй раз снаряд на теме смерти и воды попал в окоп личной истории поэта, связанный с гибелью детей Айседоры Дункан. На вероятность такой парадигмы указывают следующие строки:
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою.
Стекло. Волшебный материал окна, растворенный в неоне нескольких версий Windows. Почему-то обошедших последнюю цифру ряда — 9. Случайно ли? В поэме стекло, как складень, любимая цифра бога, троеперстие спасительного оберега христианской символики, прокладка между внутренним и внешним миром человека реализована в трёх символических мотивах — окна, алкоголя и водолаза. Аллегорически и поступательно они соединили лирического героя внутренними швами на местах разломов и одиночества, позволив читателю отрезонировать на них ощущением неустроенности и безнадёги, может быть, вспоминая что-то своё, греясь у чужих костров прошлого.
В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжёлых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым —
Самое высшее в мире искусство.