Труд 3

— Смеркалось. Заяц шел по лесу, пинал трухлявые пни, мухоморы, шишки, пел блатную песню, пил пиво и ничего не боялся. Вдруг видит — стоит серебристая иномарка на поляне, а вокруг никого, сел в нее и поехал, сначала осторожно объезжал деревья, где нужно заваливался на бок, потом понемножку стал разгоняться, маневрировать ловчее, быстрее, еще быстрее, музычку в салоне врубил, гоняет по лесу, кричит, радуется. Когда совсем стемнело, фары включил, еще интереснее стало гонять. Вдруг бах! Врезался! В дерево? Нет, в медведя!

Сережа лежал под кроватью и не заметил, как в комнату вошла Марина. Она осторожно легла на кровать. Не первый раз она заставала мальчика во время приступа графомании, надо было просто переждать.

— Заяц выворачивает баранку, берет вправо, жмет на газ и мимо медведя летит по лесу в сторону трассы. А медведь за ним, ревет, матерится, деревья ломает, не отстает. Заяц выскочил на трассу, машин уже мало, обгоняет те, которые попадаются, а медведь прямо по ним скачет, ломает, плевать ему на водителей, на пассажиров, только заяц нужен. Лось дорогу перебежал, тоже не помогло, не привлек медведя. Но зайца догнать не может, хотя и не отстает от него. Зайцу даже начало скучновато становиться, включил подкаст, а там про Пушкина, заслушался. Странно, подумал, здесь интересное такое, родное, живое, вечное, а за тобой — эта обезьяна жлобская. С другой стороны, если бы не медведь, может быть, и не дошло дело до подкаста. Но бензин на исходе, лампочка красная мигает, надо что-то делать. Видит впереди поворот, повернул и выскочил незаметно из машины. Медведь — за ней, а заяц — в лес. Но уже слышит: машина съехала с трассы и взорвалась, значит скоро медведь здесь будет. Бежит заяц по лесу, вдруг перед ним — избушка, заскакивает в нее, а там Баба-яга...

Марина протянула руку к лежавшему рядом плюшевому мишке и неосторожно скрипнула кроватью. Сережа замолчал. Марина не шевелилась, надеясь на продолжение истории.

— Хочется иногда вот так говорить и говорить или писать и писать и чтобы это само текло, как по вдохновению, — перешел к авторскому отступлению автор. — Потому что так и должно быть. Мы должны перформативно утверждать реальность каждым своим словом, а не подбирать к ней слова. Абсурд какой-то — стоим и думаем, что об этом сказать.

— Или что-то делаем и думаем, что об этом ничего говорить не надо, надо только делать и чувствовать, — подхватила Марина.

— А что в этом плохого? — не понял Сергей.

— Труда в этом нет, — подумав, сказала Марина. — Вроде прикладываешь усилия, преодолеваешь трудности, изобретаешь что-то, устаешь, превозмогаешь себя, добиваешься своего, падаешь довольный, а труда в этом не было и, хуже всего, что трудиться после этого не можешь.

— По-твоему, труд — это только...

— При чем тут «по-моему»? По-всехнему. Труд — это не когда устаешь, а когда..

Марина замолчала.

— Что? — спросил мальчик.

— ... не умираешь, — закончила фразу девочка.

Можно было возразить, что человек для того и работает, чтобы не умереть, чтобы добывать себе пищу, чтобы поддерживать в тонусе организм, не позволить мышцам атрофироваться, чтобы растить детей в конце концов. Но была в таком ответе ловушка — никого подобного рода деятельность от смерти не спасает. Человек платит ею за отсрочку смерти, но смерть принимает его платежи неохотно, как будто до поры до времени соглашаясь на сомнительный бартер и ожидая, когда человек принесет настоящие хорошие деньги.

— Логично? — спросила девочка.

— Логично, — охотно подтвердил мальчик.

— Дело не в том, что это идеал там какой-то, а в том, что мы гоним сплошной недодел и нетодел, и сами прекрасно это понимаем, — на всякий случай уточнила она. — В этом нет труда, а есть только желание откупиться.

— А как же графомания?

— Это когда решил бесплатно на клевой тачке прокатиться. Труда нет, но есть чисто миметическое понимание того, каким он должен быть, что должен чувствовать, когда он есть. Профи завидуют графоманам, потому что не могут писать так же легко и упоительно, как они.

— Залазь сюда, — предложил мальчик.

Марина залезла под кровать.

— А Баба-яга такая говорит зайцу:

— Ну-ка, задай мне вопрос, на который я не смогу ответить, а не то я тебя съем.

— А заяц такой:

Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний!

— Это из Пушкина что ли? — нахмурилась Баба-яга. — И где тут вопрос?

— Миг вожделенный настал до окончания труда или после? — смело выкрикнул заяц.

Баба-яга почесала затылок.

— Ну-ка, зачитай полностью.

— А заяц такой, словно прощаясь с жизнью:

Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний.
‎Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?
Или, свой подвиг свершив, я стою, как подёнщик ненужный,
‎Плату приявший свою, чуждый работе другой?
Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,
‎Друга Авроры златой, друга пенатов святых?

— Три вопроса, — нахмурилась Баба-яга. — Давай сначала с ними разберемся. Надо только перекусить. Зайчатинку пока придется отложить...

— Пока?

— Ну да, я же не отказалась отвечать, надо просто подготовиться, подумать немного. Сам-то есть хочешь?

— Медвежатины хочу! — не растерялся заяц.

Вышла из избы. Чего-то там шумело, крики какие-то, рев дикий. Принесла медвежатины. Перекусили.

— Напомни, пожалуйста, почему мы не можем прочитать это стихотворение по-нормальному? — сказала Баба-яга и громко рыгнула. — Что говорят официальные источники?

— Официальные источники говорят, что все здесь нормально: закончил «Евгения Онегина», взгрустнул, с кем не бывает? Им наплевать, что дилеммы в двух последних вопросах нет, что «жаль» звучит двусмысленно и что, следовательно, стихотворение нужно перенастраивать, чтобы, с одной стороны, сложилась правильная дилемма, с другой — прояснилась структурная функция двусмысленности «жаль».

— Примерно так я и думала, — вздохнула Баба-яга.

— Есть такой воспитатель Сигизмунд Яковлевич... — опасливо начал заяц.

— Это который на Лемми из «Моторхеда» похож? — усмехнулась старуха.

— Не знаю, лично не видел. Так вот, он, как рассказывают, прервал доклад одного умного мальчика об этом стихотворении сравнением с антологической эпиграммой «Царскосельская статуя» из того же цикла и даже датированной тем же днем:

Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила.
Дева печально сидит, праздный держа черепок.
Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;
Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит.

В басне Лафонтена, по мотивам которой вылеплена статуя, говорится о том, как девушка несла на рынок кувшин с молоком, мечтая, что купит на вырученные деньги, но нечаянно его уронила.

Сигизмунд Яковлевич сказал, что «Труд» тоже принципиально скульптурен. Дескать, мы не можем остановиться на какой-то одной точке зрения, вынуждены обходить текст со всех сторон, наблюдая смещения семантических акцентов, новые резкие и плавные изгибы смыслового рельефа, различая новые детали, новые аспекты и элементы структурно-смысловой организации. А двусмысленность слова «жаль» якобы выполняет в этой «скульптурной» композиции роль несякнущего источника, придающего ей дыхание, делающего ощутимым движение в ней чувства и мысли.

— А еще он третье «или» приплел, — добавил заяц Марининым голосом, — якобы автор «Труда», глядя на эту статую, вспоминал свою утраченную возлюбленную.

Баба-яга нахмурилась. Заяц ожидал, что она осудит воспитателя, но она сказала:

— Мальчик, наверно, хотел заставить деток поработать над этим стихотворением, а Сигизмунд Яковлевич освободил их от бесполезного труда.

— Никто не обращает внимания, что главная особенность «Труда» — вопросительная форма, — горько заметил заяц.

Старуха сочувственно на него посмотрела.

— Люди, когда воруют картину, вырезают ее из рамки, — проворчала она. — Им плевать на целостность полотна: могут не дочитать финал, могут выкинуть рассказчика, могут забыть про второстепенных персонажей, могут вообще вырвать какой-нибудь отдельный фрагментик из текста и носиться с ним. Могут наплевать на знаки вопроса, тем более если они...

— Да! Они не видят вопросов, они видят грусть по завершению «Онегина»! — ударил кулаком по столу заяц. — «Онегин» превращает стихотворение чуть ли не в биографический документ. Главным событием становится окончание труда, грусть как бы эмоциональный привесок, типа селфи — вот я грустный, когда все кончилось, ставьте лайки и подписывайтесь.

Бабка некоторое время коварно молчала.

— Но вопросы же риторические, — наконец заметила она.

— Разве? — испугался заяц.

— А какие еще? — прошамкала беззубым ртом старуха, — Возьмем первый:

‎Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?,

Разве на него можно ответить? Тут частокол неопределенностей вокруг грусти — «что ж», «непонятная», «тайно», «тревожит». Каждое слово с той или иной стороны выражает неопределенность. Что это как не риторическое нагнетание синонимов? Какие тут могут быть ответы? Автор просто издевается над теми, кто серьезно относится к подобной смене настроения.

Баба-яга достала самогон, плеснула зайцу в кружку.

— То есть, по-твоему, этот вопрос является риторическим потому, что он, опять же по-твоему, не является вопросом? — заяц хлебнул самогона из кружки.

— Автор собирает поэтическую муть и предлагает угадать, что это такое. Правильный ответ: поэтическая муть. Где тут вопрос?

Заяц хотел что-то возразить, но хозяйка плеснула ему еще самогона и властно указала на кружку. Заяц подчинился.

— Два других вопроса, на первый взгляд, делают первый вопрос настоящим, пытаются на него ответить, с другой стороны, представленные в виде дилеммы, подразумевают обсуждение и выбор между ними. Но на первый вопрос, как мы выяснили, невозможно ответить в принципе — он замкнут сам на себя. Дилеммы на самом деле нет, второй и третий вопросы тоже обращены каждый к самому себе.

— Все видят три риторических вопроса и поэтому не видят вопросительной формы? — саркастически спросил заяц.

— Нет! — грозно оборвала косого старуха. — Все видят четвертый риторический вопрос: какой из вариантов верен? Ввиду очевидности ответа «оба», стихотворение превращается в один составной риторический вопрос, искать ответ на который нет смысла.

— Почему тогда?.. — начал спрашивать заяц, но свалился со стула.

— Знаешь на что похоже это трехчастное деление — манифестация проблемы и два альтернативных взгляда на нее?..

 

 

Послышались тихие шаги и хихиканье родителей. Папа что-то шепнул маме.

— Нет, давай ты, а то они догадаются, — прошептала в ответ мама.

Папа предупредительно кашлянул.

— Не дай мне Бог сойти...

Папа сделал паузу.

— ... с ума! — воскликнул Сережа, повернувшись к Марине.

Родители запрыгали и захлопали в ладоши, радуясь, что обманули детей. Папа выдал правильный ответ:

— Не дай мне Бог сойтись на бале
Иль при разъезде на крыльце
С семинаристом в желтой шале
Иль с академиком в чепце!

Третья глава Онегина, XVIII строфа, 1824 год. А знаете, что интересно, дети! Там ведь дальше про «неправильный, небрежный лепет, неточный выговор речей», то есть про ту же «нестройность», что и в «Не дай мне бог сойти с ума», которое датируется началом 1830-х.

— Иль-иль, — задумчиво проговорил Сережа.

— Что-что? — не понял папа.

— Он про «или-или» в «Труде», — поняла мама.

Папа, похоже, тоже задумался.

— Дети, вы готовитесь к собеседованию? — строго спросил он. — Светлана Егоровна — дама строгая и непредсказуемая, от нее можно ожидать чего угодно. Год назад никто не предполагал, что она откроет Детскую Пушкинскую Академию, все видели ее главой Парафизического университета, и вот на тебе! Революционное преобразование в духовно-интеллектуальной жизни личности и государства!

— На что похожи их тапки? — шепотом спросила Марина Сережу. — Ты, как графоман, должен дать быстрый и дурацкий ответ.

Дети, перевернувшись на живот, изучали синие и белые тапки-котята.

— Они готовятся, — сказала мама, подталкивая папу к выходу.

— На овсяную кашу, — прошептал Сережа, когда дверь за родителями закрылась. — Они зашли в овсяное озеро, вышли, а на ногах каша налипла.

— А котята почему? — спросила Марина.

— Там котята в это время плавали.

— Фу, гадость!

 

 

Сережа выскочил из-под кровати, побиваемый Мариной за котят. Некоторое время они носились по комнате. Все гремело и падало. Устав, они устроились на диване.

— Правильно! — сказала Баба-яга. — В «Не дай мне бог сойти с ума» такое же трехчастное деление: в первой части — констатация ненормального состояния, а в двух других — дилемма: бурное романтическое безумие («я пел бы в пламенном бреду, я забывался бы в чаду нестройных, чудных грез») vs заключение в палате для душевнобольных («посадят на цепь дурака и сквозь решётку как зверка дразнить тебя придут»).

— Ты давай не отвлекайся, — сказал заяц, с трудом подымаясь с пола. — Что там еще про риторику?

Баба-яга стояла к нему спиной и мыла посуду.

— В «Труде» мы, по сути дела, наблюдаем тормозной путь поэтической машины, — прожурчала она в унисон текущей из крана воде. — Период вдохновения и полета фантазии окончился с завершением труда, наступило послетворческое состояние, которое автор решил представить в виде не то чтобы антитезы творческому, а как своего рода переползание из творческого в нетворческое, из поэзии в прозу жизни. Поэтому и средства выбраны «полупрозаические»: гекзаметр, с его длинной стопой (дактиль), длинным стихом (6 стоп), безрифменностью, относительно небольшим количеством ударений и относительно свободным ритмом, синтаксически правильные фразы без инверсий, длинные периоды (текст состоит из четырех предложений). Все это создает впечатление угасания поэтической инерции, попытку припрячь ее для участия в риторическом упражнении на тему окончания труда.

Заяц, не смотря на то, что был уже сильно пьян, весьма ловко встал на голову, вытянув лапы вверх.

Однако его собеседница не обернулась и ему пришлось пояснить свою мысль.

— А что если риторическим был многолетний труд, а поэзия только сейчас наконец проснулась? Миг вожделенный настал — явилась муза! К черту мой труд многолетний!

— А риторические вопросы как ты на обратную сторону вывернешь? — с ухмылкой спросила Баба-яга.

— Так и выверну: не риторические, а поэтические.

— Что в них поэтического?

— Выражение невыразимого.

— Что-что? Это твое определение поэзии?

Заяц вернулся в исходное положение.

— Нет, Жуковского. Мое: поэзия — художественное выражение необъяснимого.

Баба-яга громко расхохоталась.

— Ты про «что ж непонятная грусть тайно тревожит меня»? Это же чистая пародия на твое определение!

— И вправду пародия, — согласился заяц. — Но пародия не отрицает, а удостоверяет необъяснимое, она лишь переносит акцент на говорящего, делает его мотивировкой неадекватного выражения необъяснимого.

— Ну, применяй свое определение.

— Начнем с того, что здесь нам фактически дано необъяснимое, утверждаемое как таковое, с одной стороны, тематическими неопределенностями текста, с другой — его вопросительной формой, точнее — вопросно-ответно-вариативной формой. Эта форма — синтаксический факт, неопределенности взяты в ее кольцо.

— Может быть, в клещи?

Заяц подумал.

— Можно и в клещи, — согласился он. — Так или иначе, перед нами — жест познания. И именно этот жест — спрашивание о грусти и труде в такой форме, а не сами грусть и труд, — является предметом поэтического изображения. Не само свершившееся познание, так как оно подчеркнуто не совершается, а только жест. Будь форма не вопросительной, а утвердительной, как в «Не дай мне бог сойти с ума», мы не могли бы сказать, что нам предъявляют инструмент, а не результат его использования. «Не дай» сделано этим инструментом — основным тематическим мотивом и его разветвлением на два альтернативных варианта, в «Труде» — само делание, незаконченное движение, жест.

— Твой инструмент только занесен над темой или он уже по ней прошелся? — поинтересовалась старуха, садясь за стол.

— Я же сказал, тема в кольце, в клещах, она предмет познания, осуществляющегося при помощи данного инструмента — вопросно-ответно-вариативной формы.

— Может лучше сказать — метода?

— Методом давай назовем то, что сближает «Труд» с «Не дай»: проблема и два альтернативных взгляда на нее. Из этого чаще всего и делается поэзия — из парадоксального наложения или сближения взаимоисключающих вещей. У нас — инструмент, который, следуя этому методу, предъявляет его как способ познания. Тема в результате его применения оказывается раскрыта, но не в том смысле, что ее познание осуществлено, а в том — что она дана в максимально располагающем к познанию и уже приступившем к нему виде — вопросы об этой теме заданы так, что можно получить разные варианты ответов, которые, ввиду этой вариативности и изначально заданной вопросной интонации, сами становятся вопросами. Вопросно-ответно-вариативная форма прогрессирует, и может это делать бесконечно.

— Так ты согласен с «Лемми», что мы ходим вокруг «Труда», как вокруг статуи?

— При чем тут мы? — удивился заяц. — Текст сам себя спрашивает, сам вокруг себя ходит. В стихе, который воспитатель привел, он не заметил главного:

Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой...

Стихотворение называется «Царскосельская статуя». Оно о скульптурной композиции, в состав которой включен механизм подачи и сбора воды. Какое это чудо? Ни для кого это не чудо. Но если говорится «чудо», да еще с восклицательным знаком, значит позиция восприятия этого механизма как чуда в текст включена. Что это за позиция? Чья? Девушки, которая наблюдает бесконечное истекание воды из разбившегося кувшина. Автор смотрит на кувшин ее глазами.

В «Труде» — подобное бесконечное течение смысла. Важно видеть не только множащиеся коррелятивные отношения между элементами, переходить от одних корреляций к другим, но и само это смыслоизвлекательное движение, задуматься о его причине, истоке, природе, цели.

— Механизм или чудо? — усмехнулась Баба-яга.

— Да! Риторика или поэзия. Существует необъяснимое или риторика способна разложить по полочкам все? «Труд», можно сказать, проблематизирует поэтичность поэзии, задает вопрос, не проговоренный в других стихах: не труд ли это только? Не риторика ли? Вопрошание не дает остановиться на достигнутом, получить от этого кайф и успокоиться. В других стихах, метод, действуя утвердительно, как бы вступает в заговор с поэзией и покрывает необъяснимое колпаком. В «Труде» вопрошание отчуждает метод от поэзии. Поэзия выступает как...

Заяц запнулся.

— ...художественное выражение необъяснимого, — напомнила Баба-яга.

— Не только.

— Ты хотел фактор субъективности внести, говоря о взгляде молочницы на разбитый кувшин?

— Где ты увидела субъективность? Здесь изображено реальное чудо: девушка уронила кувшин, он разбился, но льющаяся из него вода не кончается.

— Субъективность — в восприятии множащихся в «Труде» смыслов как чуда, — Баба-яга сделала многозначительную паузу. — Тогда как это чистая механика. Приведенная в движение искусным риторическим приемом.

— Чистая? От чего она чистая? Если ей нужно быть от чего-то чистой, значит это что-то в ее работе тоже участвует. По крайней мере, мы не можем утверждать обратное, пока эта работа не завершена, пока не исчерпан весь наш вопросник. В который, кстати, входит и вопрос о механизме и чуде. А вот детишки из группы Сигизмунда Яковлевича могут уже сейчас предъявить утвердительное и вполне объективное чудо в этом стихотворении.

— Да! — громко выкрикнула Марина и высоко подпрыгнула на диване.

— Да! — выкрикнул и прыгнул Сережа.

— Да! Да! Да!