Ирендыкский медведь. Часть вторая

Он спешился. Россыпи камней предательски выскальзывали из-под ног. Спуск всегда сложнее подъема, особенно по крутому склону. Ханиф несколько раз упал и теперь держался за седло. Хорошо, что лошадь была спокойна.

Когда большая часть пути была пройдена, поднялся ветер. Он дул в лицо. Ханиф замер. Степь. Она дохнула пылью чабреца и полыни. Запахом детства и горечью смерти. Ханиф перепутал стороны и спустился не на ту. Он попал в царство мертвых. Небо снова развиднелось и Ханиф увидел звездную пыль. Она отражала движение хребта — простиралась с юга на северо-восток. У горизонта висела Сулпан йондоҙ. Да, где-то там. Могила отца.

Он представил себе карательный отряд. Ноябрь сковал траву инеем, она хрустела под копытами коней, под ногами двенадцати арестованных. Ветер пронизывал насквозь, руки заключенных окоченели, красные обветренные лица как одно. Порыв ветра: по земле катится шапка, конвоир не позволяет ее поднять. Мужчина держит рукой тюбетейку, получает плетью по спине. Тюбетейку тоже уносит ветер. Черную, с алыми вышитыми цветами.

Пытка началась. Главный сидит на коне, наблюдает. Его фамилия Поленов. Остальные спешились и бьют арестованных по лицу, животу, голове. Заключенный с непокрытой головой выхватывает шашку стоящего рядом карателя. Бросается на Поленова. Бьет. Поленов закрывается, шашка попадает по руке. Рука падает на индевелую траву. Заключенный бежит. Озверелые каратели изрубают оставшихся мужчин. Запрыгивают на коней. Скачут. Туда, где висит сейчас Сулпан йондоҙ. Непокрытая голова с проседью лежит на земле. Холодные камни Ирендыка в крови. Имя павшему Шахимгарей.

Вот и могильный камень. Кто-то сколол верхушку, массивный осколок белеет рядом. Ханиф бережно поднял его и завернул в тряпицу.

***

Весеннее утро гомонило голосами птиц. Солнце поднялось над хребтом, темные воды озера стали еще глубже, чище в его свете. Посевные на полях закончены, теперь нужно приниматься за свой огородик. Зухра хотела разбить палисадник у окна. Верно, а то все картошка, да лук. Надо вскопать ей грядку для цветов.

Ворота дома были распахнуты. Черная земля утоптана множеством следов чужих ног. Ханиф спрыгнул с коня. Мужики обступили жену, позади нее стояла мать, к ней прижался сын. Он плакал.

— Говори куда уехал? — Кричал Фаттах на Зухру. — А, вот он сам! — он взялся за вилы. — Давай золото!

— Иди, проспись, Фаттах.

Толпа надвинулась на Ханифа.

— Нет у меня ничего.

— А это что?! — Фаттах поддел вилами привязанный мешок.

— Не твое дело.

Фаттах вынул нож и подошел к Ханифу. Черные глаза Зухры были полны страха. Она смотрела на мужа. Ханиф смотрел на жену. Фаттах срезал мешок.

— Тяжелый!

— Открывай!

Мужики столпились. Фаттах запустил руку в холстину и вынул камень.

— Что это?

Ханиф молчал.

— Говори!

— Осколок с могилы отца.

Мужики уставились на Ханифа.

— Пошли вон! — заорал он.

Толпа отпрянула. Ханиф пошел на них.

— Вон!

Заскрипели ворота, захлопнулись. Зухра кинулась обнимать мужа, все плакали. Весь день они убирали дом. Пьяные мужики перевернули все вверх дном в поисках золота.

 

Подходило к концу лето. Жизнь текла своим чередом. Однажды сидя на крыльце дома в прохладе ночи, Зухра спросила:

— Куда же ты тогда дел самородок?

— Не знаю. — Прошептал Ханиф. — Потерял.

— Где?

Пели сверчки. Ветер разметал по небу звездную пыль.

— На той стороне хребта. Где-то под Сулпан йондоҙ.

 

 

1992 год

— Белая кобра была права: никакими деньгами нельзя было оценить такое сокровище — плоды многих столетий войн, грабежей, торговли и поборов, — Раузиля читала сыну книжку. — Одним монетам не было цены, не говоря уже о драгоценных камнях[1]… — Она перелистнула страницу и глянула на сына, он спал.

Раузиля откинулась на спинку кресла. Наконец заснул, на часах уже полночь. Не мудрено, ведь на улице шумно: за окном туда-обратно ездил трактор — перевозил саженцы.

Ильгиз связался с местным питомником, и они выделили пятьсот саженцев под расписку. Только этого было мало и часть деревенских жителей отправились на хребет за деревьями. Съездили в Бекешево и к ночи собралось около пятидесяти мужчин. Год назад у них случилась похожая история и исяновцы пришли на подмогу — за ночь вспахали и засеяли сотню гектаров поля, чтобы не допустить его продажи.

У Расула Газимовича была ухищренная задача — нейтрализовать Левина. Юрист знал слабость Виктора Ароновича к новомодным развлечениям и увез его в ночной клуб, недавно открывшийся в городе.

У окна шевельнулась занавеска и Раузиля увидела, что дедушка сидит у окна.

— Почему ты не спишь, олатай?

— Есть у меня разговор один. Отведи меня на кладбище, кызым.

Внучка не стала спорить, накинула куртку дедушке на плечи.

До кладбища пол часа ходу. Шли долго. Ночь была теплой. Ханиф-бабай то и дело останавливался, чтобы передохнуть. Обычно разговорчивый, сейчас молчал. Фонарик выхватил ворота кладбища, Раузиля открыла калитку.

— Я не долго, кызым. Свет при себе держи.

Ханиф-бабай шагнул в темноту. Он знал тут каждого. Тихо бормоча под нос имена и приветствия, шагал к южному забору. Холодная кованная оградка заскользила под рукой.

— Аа, погодок Фаттах. И до тебя дошел я. Ты меня не гони, слово у меня есть.

Ханиф-бабай замолчал, собираясь с мыслями.

— Всю жизнь мы бок о бок прожили, да так и не поняли, что родина одна на двоих у нас. Вот эта земля-то. Войну прошли вместе, да мира меж нами не было, лес на горе валили, чтобы комбинат поднять, да все в склоках. А виной тому самородок тот. Теперь и меж детьми нашими опять оно легло — золото проклятое. Обида-то наша старая проросла.

Ханиф-бабай замолчал. Ветер покачивал высокую траву у ограды могилы. Молчал и Фаттах.

— Ты прости меня, погодок. Землю не поделили, не хочу обиду в небо нести. Уж скоро и мне ответ держать.

Заскрипела калитка, замелькал фонарик. Раузиля беспокоится.

— Пора мне. Не держи зла, Фаттах. Покойся с миром.

 

Белые ставенки домов у дороги за ночь потемнели. Дождей не было давно, и иссохшая земля висела пылевым облаком над деревенской улицей. Солнце, показавшееся из-за хребта, окрашивало его в золотой. Других следов усердной работы уже не осталось: крыши тракторов виднелись за забором совхоза, мужики из соседнего села разъехались, лопаты, вычищенные, стояли в сараях. Расул Газимович привез Левина на рассвете и тот отсыпался сейчас прямо в фойе санатория.

К полудню на дороге показались две семерки. Столы в тени школы уже ожидали комиссию. Белые листы документов трепетали, прижатые графином. Он сверкал на солнце своей пустотой. Жители столпились рядом, впереди сидел Ханиф-бабай.

Динар Алтынбаевич переговаривался с Фиданом Фаттаховичем, за ними шли представители комиссии.

Приехавшие поздоровалась и приступили к изучению документов.

— Значит землю арендовали под благоустройство и не пользовались?

— Нет, Фидан Фаттахович.

— А что же там деревца растут?

— Какие деревца?

Фидан Фаттахович оторвался от документов и уставился на главу сельсовета.

— Да вот же. — Он взмахнул рукой.

Динар Алтынбаевич изумленно повернул голову к горе.

— Да это ж самосев.

— Динар Алтынбаевич, какой самосев? Саженцы рядами сидят. Облагорожено все. Вон, даже беседка виднеется.

— Это ошибка! Фидан Фаттахович, ошибка! Вчера никаких деревьев не было. Никаких беседок!

— Ну не могли же они в самом деле за ночь вырасти. — Ухмыльнулся глава комиссии. — Значит территория облагорожена.

Фидан Фаттахович снова погрузился в чтение.

— Продаже не подлежит. — Тишину разрезал его голос.

— Как не подлежит, как не подлежит! — затрещал Динар Алтынбаевич.

— По закону. Виктор Аронович облагораживал территорию, а Вы мне тут говорите, земли заброшены. Поглядите, какая красота!

Ветер с Талкаса взъерошил седую прядь Фидана Фаттаховича, пробежался по толпе затаившихся сельчан.

— Левин-то где?

— Должен был быть.

— Без него не подпишу. Если б земля пустовала, да. А теперь другой пакет документов нужно собирать.

Динар Алтынбаевич взял под руку главу комиссии и отвел в сторону.

— Вы только подумайте, Фидан Фаттахович, в этой горе золото. Понимаете, целый завод поставить можно, а Вы говорите деревца.

Глава комиссии расхохотался.

— Золото! А-ха-ха! Какое же тут золото. Пыль одна.

— Геодезические пробы показали богатое месторождение.

— Какие пробы, Динар Алтынбаевич, мы тут в детстве всю округу изрыли, нет тут золота.

— Не хочу умалять ваши детские воспоминания, но вот документы...

Фидан Фаттахович взял бумаги в руки.

— Так. А на каких основаниях брали пробы? Где согласие местных жителей?

— А, так это... — Замялся Динар Алтынбаевич. — Виктор Аронович подписи собирал.

Фидан Фаттахович уставился на главу сельсовета.

— Где разрешение Росприроднадзора?

Динар Алтынбаевич закусил губу.

— Где утверждение проектно-сметной документации? А? Тоже у Левина?

Фидан Фаттахович передал документы комиссии, в руках замелькали белые листы, воцарилась тишина. На дороге снова взвилась пыль. Несколько черных джипов приближались к селу.

— Это еще кто едет?

— Покупатель.

— Ясно. Давайте-ка мне эти документы.

Он собрал бумаги в папку и пошел к машине. Глава сельсовета семенил рядом.

— Правильно, Фидан Фаттахович, покупатель очень серьезный человек, все эти мелкие бумажки мы потом донесем. Давайте подпишем в спокойном месте, без лишних свидетелей. Мы-то в долгу не останемся.

Глава комиссии окинул взглядом Динара Алтынбаевича.

— Подпишем. В прокуратуре. Садитесь, — он открыл дверь машины и указал рукой на сиденье.

— По-погодите. — Тот побледнел. — Я только покупателя предупрежу, что сделка не состоится.

Не дожидаясь ответа, Динар Алтынбаевич засеменил к черным джипам, которые уже подъехали к школе. Через мгновение они уже мчали обратно.

 

Из-за хребта великаном росла туча. Серые облака на глазах превратились в графитовые. Воды Талкаса напились темно-синим. За горой желтое солнце клонилось к горизонту. Еще немного и гроза закроет его, изольется живительной влагой на пыльную дорогу, напоит саженцы, смоет чужие следы.

Ханиф-бабай с Фиданом Фаттаховичем шли по горе.

— Неужели за ночь успели?

— Да, мужики с Бекешево помогли. Вот только на ту сторону саженцев не хватило.

— Выделим, у меня в питомнике свой человек есть, поговорю с ним. Беседку даже поставили!

— А беседку нам Миндияр отдал, сын Танзили.

— Этот скряга?

— А то...

Фидан Фаттахович расхохотался. А потом вдруг замолчал.

— Сколько ж лет я тут не был... Отец мне ночью снился, Ханиф Шахимгареевич.

Ханиф-бабай остановился.

— Я ведь от него в город сбежал. Все детство таскал меня по лесам, самородок ваш хотел найти. Только и слышал от него: «чем мы Амангуловых хуже», да с лопатой на хребет. В старости совсем рассудком помутился. Обижен я на него был сильно. Когда умер, на могилу ни разу не сходил.

Желтое небо смешалось с серым. Ветер запылил.

— А во сне будто живой: одежда на нем белая и глаза синие. Я уже и лицо его забывать стал, а сейчас стоит оно передо мной... Проснулся, до утра заснуть не мог.

У самой беседки сквозь камни и горноколосник молнией прошмыгнула змея. Фидан Фаттахович замер. Рукой заслонил Ханиф-бабая.

— Аа, это ты, старушка, — он постучал палочкой рядом. — Пусти нас, будь добра. Уж я за порядком прослежу, места твоего заветного в обиду не дам.

Змея высунула черный язычок, блеснула в закатных лучах и скрылась.

— Ох и шутник вы, Ханиф Шахимгареевич, — заулыбался Фидан Фаттахович.

Ханиф-бабай махнул рукой. Они зашли в беседку. Молча сели. Алые вышитые цветы на черной тюбетейке горели на фоне серого неба. Ветер, будто старческой рукой потрепал седые волосы Фидана Фаттаховича.

— Сходил бы ты к нему, улым. Могилка вся травой заросла.

— Схожу, Ханиф Шахимгареевич, обязательно схожу.

 

[1] Р. Киплинг «Маугли»