Ирендыкский медведь. Часть первая

1992 год

Сапфирные воды Талкаса покрылись паутинкой ряби. Порывистый ветер клонил высокую траву к земле на площади перед школой, в тени которой расставив столы вальяжно курил сигарету директор санатория — Виктор Аронович Левин. Пронизанный солнцем графин, отбрасывал золотые пятна на листы документов. Белые, они трепыхались на ветру крыльями бабочек.

Сельчане стягивались к месту собрания, перекидывались с Левиным простым житейским. Директором его назначили относительно недавно, он хоть и был неприятным для большинства жителей, но все же втерся в доверие. Хлопотал о делах деревни, обустраивал санаторий и оказался хорошим хозяйственником.

Вдали взвились в звонкое небо клубы пыли. Едет.

Глава сельсовета, Динар Алтынбаевич, прибыл не один, а в сопровождении: мужчина средних лет в черной футболке и малиновом пиджаке вывалился с переднего сиденья. Гладкие волосы, зачесанные назад блестели на солнце, глаза закрывали темные очки, на шее горела толстая цепь.

Решалась судьба местной горы. К ее восточным склонам ластился Талкас, а за лысой макушкой каждый день садилось солнце, покрывая на прощанье оранжевым светом небольшую деревеньку. Впрочем, деревенька та была непростая: чуть копнешь огород — а там тянется нитью золото. Геологические пробы с горы не давали покоя предпринимателям новой России, а грянувшая приватизация и вовсе срывала все препятствия в законе.

Динар Алтынбаевич толкнул речь, провозглашая, что гору выкупил успешный бизнесмен, указав рукой на незнакомца, и скоро в деревне начнутся работы по благоустройству: проложат дорогу, отремонтируют школу, перенесут на старое место мечеть... Молчавшая прежде толпа загудела. Левин подскочил, поднял руку, желая вставить слово. Но никто не смотрел на него. Люди расступились. Опираясь на палочку, неспешно брел старик, позади него сын, Ильгиз, нес стул.

— Аа, Ханиф-агай, — протянул старику руку Динар Алтынбаевич. — И ты дошел до нашего собрания.

Но Ханиф-бабай не обратил на него внимания. Он неспешно опустился на стул и неподвижно уставился на главу. Тот запинаясь продолжил речь. Благам, готовым осыпаться на головы простых деревенских жителей не было конца.

— Завтра приедет комиссия и поставит окончательные подписи. — Закончил он свою речь. — На этом все, не будем вас задерживать.

— Я хочу сказать.

Старик встал со стула и повернулся к толпе.

— Ханиф-агай, тут не йыйын, мы закончили.

— Я тебе не агай, — не поворачивая головы бросил он, — дозволь взять слово.

— Дай сказать Ханиф-бабаю, — послышалось из толпы. — Пусть говорит!

— Бог с тобой, валяй, старик, пока мы собираемся.

Глава нервно дернул бумаги из-под графина. Графин покачнулся, но Динар метнулся и успел его удержать. Старик говорил на башкирском.

— Сит кешеләр үҙҙәренең заводтары менән ерҙе ашап бөткәс, ул туҙанға әйләнде. Был саңда атайымдың, ағайыңдың, улыңдың, һеңлеңдең кәүҙәһе ята. — Ханиф-бабай переводил взгляд с одного на другого.

Бизнесмен в малиновом пиджаке, прежде стоявший в стороне, наклонился к Динару. Тот перевел: «С тех пор, как чужие люди разъели заводами землю, она превратилась в пыль. В этой пыли лежит тело моего отца, сестры, твоего сына, твоего брата».

— Когда дует ветер, — продолжил Ханиф-бабай, — он сдувает наших родных нам в лицо. Наших родных, друзей, героев и наших мертвых матерей. Аллах говорит нам через клубы пыли: «Земля принадлежит Богу. И нашим детям».

Старик наклонился и поднял ком. Чернозем расползся в старческой руке, ветер с озера подхватил и бросил пыль на стол. В руке у Ханиф-бабая осталась крупица. Он подошел к мужчине в малиновом пиджаке.

— Мы не отдадим нашу землю. Даже вот столько.

Толпа одобрительно зашумела. Застывший глава ожил, засуетился, схватил бумажки, пытаясь второй рукой увести бизнесмена к машине. Тот ловко выхватил из рук главы документы и ухмыльнулся.

— Поздно, старик. — Он захлопнул папку. — Закон. И он на нашей стороне.

 

Село шумело. Кажется, все мужики собрались у маленького домика Ханиф-бабая. Ильгиз ходил по двору, созваниваясь то с одним, то с другим. К вечеру приехал Расул Газимович — столичный юрист, родом из Исяново. Он привез информацию: гора находится на арендованных Левиным землях. Срок аренды подходит к концу и Левин, который брал эту гору, чтобы разбить парк и расширить территорию санатория, готов уступить ее бизнесмену.

— Что же делать? — схватив голову руками Ильгиз сидел подле отца на крыльце.

— Зачем приезжает комиссия, если все документы уже на руках, Расул Газимович? — Спросила Раузиля, внучка Ханиф-бабая.

— Удостовериться в том, что земля не используется.

— А если она используется?

— Тогда комиссия будет решать продавать ли ее.

Воцарилась тишина. Солнце перекатилось через небо и спускалось к горе.

— Если б там хоть деревья посадили... — Проговорил Расул Газимович. — Зная характер Фидана Фаттаховича, может он и встал бы на сторону сельчан.

— А причем тут Фидан? — Подал голос Ханиф-бабай.

— Ну как же, он глава этой комиссии.

— Аа, Фаттах, Фаттах... — проговорил Ханиф-бабай.

— О чем ты, олатай? — Спросила Раузиля.

— Не время для разговоров. За дело.

— Какое дело, отец?

— Настало время сажать деревья.

 

1936 год

Ханиф скрипнул дверью и зашел в дом. Тлела лучина. Жена еще не вернулась с вечерней дойки, мать укладывала Ильгиза спать.

— Камень тот прозвали Шайтан-таш.

— Отчего Шайтан, бабушка? — прошептал Ильгиз и натянул скорее одеяло на нос.

— Оттого, улым, что хозяин того камня есть сам Аждаха. Мол, древняя пещера у него под водами Иткуля. Хранит он в ней золота, да камней, да самоцветов видимо невидимо. Многие ныряли, жаждая легкого богатства, а испили лишь горечь смерти.

Мать обернулась на шум.

— Спи, улым. А я пойду отца покормлю.

Ханиф сидел за столом, лицо его было темно. Много дней он вынашивал тяжелые мысли. Мать спешно собрала на стол, молча пододвинула тарелку.

— Унес бы ты его куда, — зашептала старушка. — Вся деревня уже знает, соседка проходу не дает.

— А кто им разболтал?! — громыхнул Ханиф.

— Тише, тише! Ильгиза разбудишь. — Она обернулась на внука, задернула занавеску. — Сами догадались. То ляписный карандаш нужен, то нашатырь. К кому мне идти? Только к Танзиле. Уж когда градусник ее разбили, все смекнула и растрещала, сорока.

Настенные часы пробили девять.

— Хоть в колхоз сдай. — Шуршал голос матери. — Может премию дадут.

— Что мне их премия, если там килограммов пять, не меньше. Менять богатство на гроши!

— Балласт это, а не богатство. Непомерная ноша для нас.

Тишину нарушил звон ведер в сенях, через мгновение распахнулась дверь и вбежала Зухра, жена Ханифа. Она глянула за занавеску и широкими шагами направилась к мужу.

— Скорей, — жарко зашептала Зухра, — уноси. Фаттах за вилами ушел. Другие мужики тоже у элеватора ждут. Шамсутдин-бабай говорит к нам пойдут. Бежать надо!

Ханиф молча смотрел на жену.

— Иди в сторону хребта, лошадь запряженная?

— Не распрягал. Зачем к хребту, поеду к брату в Нигаматово.

— Говорю же мужики там не пропустят. К лесу иди.

— Нет, — протянул Ханиф. — В лесу его не сохранишь.

— Не его сохранить надо, а себя!

Жена вытолкала мужа в сени. Заветный сверток лежал поверх стопки отцовских книг. Ханиф их не читал, они выцвели, пожелтели. Часто жена ворчала, порывалась их сжечь, но у Ханифа не поднималась рука. Это была единственная память об отце. Ханиф закинул увесистый сверток в мешок.

— Вези за хребет. — Напутствовала она его.

— Да куда я его там дену?

— Выкинь.

Зухра оглядела улицу. Утоптанная черная земля. Сумерки. Никого. Ханиф нехотя тронулся. Доехал до поворота и повернул направо, к хребту.

Дорога сразу пошла вверх. Он хорошо ее знал, потому что родом был с Басаева — села, расположенного по ту сторону Ирендыка. У него было трое братьев из которых живым остался только один. И сестренка. Ханиф жил наперекор войне, разрухе, голоду. Стал трактористом, женился, у него рос сын, а сестренка так и осталась трехлетней. В двадцать втором она умерла от голода. У него на руках. С тех пор он с матерью и младшим братом переселился в Исяново. Недавно брат переехал в райцентр. У него-то и хотел спрятать свою находку Ханиф, но опоздал. Слухи по деревне расползлись быстрее.

В начале мая, вспахивая поле, Ханиф подцепил механизмом что-то тяжелое. Выйдя из кабины увидел массивный кусок металла: весь грязный, облепленный сырой землей, с одной стороны его проглядывала желтизна. Видимо, латунь, подумал он тогда и завернув в тряпицу, бросил в кузов, чтобы сдать на металлолом. Дома он про свою находку забыл, некоторое время возил под сиденьем трактора, еще неделю она пылилась в сенях, пока ее не обнаружила мать. Она поскребла край и высказала догадку: золото. Проверка ртутью подтвердила подлинность. Когда Ханиф отмыл его, все ахнули. Увесистый кусок благородно переливался в свете солнца, формой он напоминал медведя. Таких самородков не видели никогда, хотя испокон веков Ирендык славился месторождениями. После революции отрасль закрыли, прииски разорили, старателей сгноили в тюрьмах. Ханиф сделал вывод: ценности капитализма коммунистам чужды.

Он проехал Шамси-таш, справа стоял стеной лес, слева растворялся в сумерках простор. Сейчас он возьмет вправо, дорога будет змеиться вдоль речушки и стечет вниз. В этом месте хребет невысок, плавно уходит под гору, жирной кистью лесов делит прошлое и настоящее. По ту сторону голодная степь и могилы близких, по эту — привычная жизнь.

Каковы же истинные ценности? Страны, его? Так и петлять ему на изломе времени, как эта дорога? Ханиф не мечтал о богатстве. Самородок стал для него знаком свыше. Ответом на его мысли. После страшной гибели отца Ханиф возненавидел власть, идеи, родину. За что его убили? За то, что он башкир? Простой учитель? Так и не найдя ответа, Ханиф решил бежать в другую страну, найти другую родину. Самородок сделал бы его семью свободным.

Ханиф распряг телегу, обвязал мешок вокруг себя, запрыгнул в седло и свернул в чащу. Дальше можно проехать только верхом. Стемнело, его то и дело хлестали невидимые ветви по лицу. Ханиф сбавил ход. Нужно пройти пару километров вдоль отвесной скалы. Он спрячет самородок в гроте и вернется за ним, когда улягутся слухи. Впереди истоки двух речушек. Сразу после них грот.

Ханиф шел и шел, но никак не мог выйти на нужное место. Ночь была темной, безлунной. Лошадь начала волноваться. Чует медведя? Надо было взять ружье. Лошадь взбрыкнула, Ханиф осадил ее. Нет, не медведь. Видимо змея попалась на тропе. Вот и открытый участок. Лошадь бросилась вперед.

На горизонте расплескался Млечный путь. Отчего-то отец называл его звездной пылью. Значит направление верное, только он не помнит этого открытого места. Каменистые скалы справа уходили в темную бездну, слева высился кряж. Резкий подъем вверх насторожил Ханифа. Видно он прошел искомое место мимо. Надо поворачивать.

Ханиф потянул поводья, но лошадь не давалась. Он наддал ее, она понесла. Каменистое плато сменилось лесом, лес — крутыми холмами. Ханиф потерял ориентиры и ощущение времени. Когда лошадь успокоилась, он глянул на небо. Его заволокло. Глаза выхватывали из тьмы осыпи и белесые валуны. Он заблудился. Найти возвышенность? Ждать рассвета? Нет. Надо идти вниз и он рано или поздно выйдет к озеру.

Он спешился. Россыпи камней предательски выскальзывали из-под ног. Спуск всегда сложнее подъема, особенно по крутому склону. Ханиф несколько раз упал и теперь держался за седло. Хорошо, что лошадь была спокойна.