НЕПОЭТ
Про отчизну, про веру, любовь пиши, —
И объявят кастраты: поэт.
Ну, а если про то, что «шумят камыши», —
То тогда, извините, но нет.
Про ночные огни, про сухую стерню,
Про мучительно выгнутый стан, —
Про изломы судьбы и другую херню
Напиши, и объявят: титан!
Ну, а если про то, как лобзал ****у,
И про еблю на шатком столе,
То объявят: за это — гореть в аду,
В самом серном кипящем котле,
То укажут на пошлость и скудость строфы,
Смехотворность, а в целом — бред.
Потому что скопцы, безусловно, правы,
А пошляк, извините, но нет.
Как же спорить? Ну разве могу возражать?
Если их — пятьдесят к одному?
Просто нужно до смерти, наверное, ждать.
А умру — и тогда-то пойму.
А умру и свалюсь в этот, блядь, купорос,
В пламя, в тернии… Вмёрзну в лёд.
А быть может, простите дурацкий вопрос,
А быть может — наоборот?
Вдруг, представьте, представьте всего на миг,
Вознесусь к Гефсиманским вратам.
А какой-то весёлый и пьяный старик
Точно друга уж ждёт меня там.
Это будет, Вергилий, скорее всего.
Или, может быть, Пастернак.
Крикнет: эй, где ты шлялся? Заждались его.
Или просто: здорово, чувак!
Подоткнёт кулачишком сухим под дых,
А потом поведёт к столам,
Где поэты пируют и музы при них.
И представьте, все пьяные. В хлам.
И, представьте, все любятся там и тут,
Не считая за срам и за стыд.
И девчонки, которых поэты ебут,
Без стеснения стонут навзрыд.
Мне амброзии щедро плеснут в стакан,
(Точно кровь, точно кровь на просвет), —
Пей-гуляй до утра, заслужил, старикан.
Ты ведь был, в общем, годный поэт.
А когда наконец успокоятся,
Встану молча и тихо уйду.
Не затем, что напала бессонница.
Просто знаю: мне место — в аду.
2006 г.