Аранжировка
— Девушки, милые, разрешите до вас докопаться! — окликаю я старшеклассниц. Я что-то ещё говорю, но себя не слышу. Разглядываю отсыпанную школотой в ладонь мелочь. Понимаю вдруг, что всё. Это — финиш. Понимаю, что пора, но… мысль свернулась, сверкнула и улетучилась. А за нею девушки. Метнулись от меня и скрылись в арке. Бегу за ними, мимо них. Вглубь двора. Проникаю за незащёлкнутую дверь в парадку. Поднимаюсь на пролёт. Забуриваюсь между лифтом и мусоропроводом.
Выглядываю в окно. Девчонки заливаются смехом. Забрались с ногами на скамейку, закуривают, продолжают хохотать. А-ха, видели б они меня! Они бы больше не рисовали себе вуайеристов как невзрачных дяденек в пальто из дерматина. Но они не видят. Зато я вижу. Мысленно представляю, как ставлю обеих сучек на колени и ебу.
Убираю мелочь в карман. Набрасываю на голову наушники, выкручиваю вольюм на максимум. Звук пронзает. Жужжащий, колючий. То сворачивается, то разлетается вдребезги. Оглушает. Забирает стремглав. Колотит, дробит, визжит и скрежещет. Электрической ножовкой впиливается в мозг. Сумасшедший крошащий свист чередуется с убойной пулемётной очередью. Fuzz братается с Pitchshifterом. Пафосно, истерично, грязно. Волшебно. Любовь, как случайная смерть.
Спускаю джинсы и начинаю дрочить. Из глаз льются слёзы, как, когда, слушал однажды концерт Петра Ильича. Тогда устроился уютно на диване. «Дорблю», «Камамбер», виноград, тарталетки с икрой на красивой тарелке. В руке заиндевевшая рюмка с Absolutом. А-ха, сейчас у меня в руке сухой воспалённый хуй. Во рту пересохло. В груди — тоже. Болит при этом адски. Больно кувыркается в груди сердце. Соль разъедает губы. Чайки съели все мои ресницы, месяц плакал и смеялся, обезумевший от горя. А солнце па́лит. Безжалостное, яркое, жаркое, раннего летнего утра солнце палит мне в лицо.
Тихо подвываю. Господи, откуда столько слёз?! Текут, не уймутся. Блядское солнце не справляется.
Кто-то на верхнем этаже вызывает лифт.
…сейчас двери откроются она зайдёт в него и, понимаю я, мы никогда-никогда больше не увидимся. Я больше никогда не увижу её. Я хочу сказать, что люблю. Хочу попросить прощения. Но вместо этого выкрикиваю хрипло: «Дрянь!». И швыряю ей в ноги презерватив, который так и не донёс до мусорки. Она бросает брезгливый взгляд на мутную резинку. Теперь это всё, что она запомнит. Всё, что она запомнит о нашей прощальной встрече, о нас. Двери лифта открываются, не глядя на меня, она заходит внутрь…
Двери закрываются, лифт трогается. Спускается. Я заправляю натёртый чуть не до крови стояк обратно в джинсы. Утираю сопли и выметаюсь на солнцепёк.
***
Решение пришло внезапно, точно как внезапно наступившая в наушниках за́тишь. Просто села батарейка и — finita la.
И словно бы вбросило в вакуум, ну или в кокон какой обмотало. Всё последующее, с того момента, как я покинул парадную, происходило в тишине.
Это нелегко объяснить, но звуки превратились в едва ощутимый, беззубый, безопасный фон. Нельзя было, чтоб мысли, одной единственной, что-то помешало, нельзя было, чтоб ход её что-то нарушило.
Тишина защищала мысль. Мысль была текстом. Очень коротким посланием. Словом. Всего одним:
«Кончи».
Тело, конечно, противилось, ну и продолжало, машинально — кому-то что-то говорить, у кого-то просить, получить в конце концов — покайфовать незатейливо напоследок.
***
Домой я вернулся на метро. На выклянченные у школьниц десять рублей. Долго звонил. Всю книжку перетряс. Даже мёртвую достал. Отец её негодовал страшно. «Найду тебя! Голову тебе оторву, наркот поганый!». В общем, ни одна из бывших не отозвалась.
Денег не было. Денег не было, но я завалился к Джулс. И та, против моих ожиданий, пригрела. С клятвами, что непременно отдам, я рухнул на давно не стиранные перины. Нежился, счастливый и пьяный, в волнах линялого, провонявшего табаком, пыльной кошачьей шкуркой и бальзамом «Звёздочка» белья, пока сестра милосердия ублажала клиентов в соседней комнате. Дремота сладкая моих коснулась глаз, о если б никогда я вновь не просыпался, а-ха.
Ну как бы я приплыл уже, и мне совсем не хотелось выплывать, не из простыней Джулс, ласкающей моё измученное побочками тельце, — уж точно.
Я завис у неё на неделю. В перерывах между сеансами она приносила мне то чай, то суп, а то и зашибенный оргазм — я ей понравился: у неё, сказала, давно не было таких симпатичных, чистеньких и — а-ха! — вкусных мальчиков.
Выбрался из-под Джулс с трудом. Но если бы не выбрался… Ну если бы не выбрался, всё просто бы случилось несколькими днями позже…Возможно даже, прямо в ванной у Джулс. И это было бы совсем не здорово, потому что с Джулс… ну, в общем, она не заслужила ещё и меня, такого.
***
…я стоял ещё какое-то время. Слушал, как она вышла, запустив в парадную шум дождя, слушал, как захлопнулась за нею дверь. На лестничную площадку вышел закутанный для вечерней прогулки Юрок.
— Куда это вы намылились, заяц? В такую холодину? — спросил я его. Проклятый этот март был не только беспробудно дождлив, но и выстуживал, как глухой ноябрь.
— Выписыться. Зята сяик усе. А этя кака масина? А этя? — он протянул мне модельки, всегда консультировался.
— К доктору, значит. Понятно. Это… это «Maserati», а это «Lam»… — у меня вдруг перехватило дыхание, — «Lam-borghini».
Да я попросту задыхался. Руки затряслись, на глаза навернулись слёзы. Я наклонился, сгрёб с пола резинку, спрятал скользкую мерзость в кулаке..
— Сорри, Юрок. Надо бежать.
Я хотел протянуть ему руку, пожать как обычно, но, опомнившись,. кивнул просто и заполз обратно в свой тамбур…
***
Я очнулся в ночи. В кромешной темноте, в кромешной тишине. Лежал какое-то время, недвижимый, пока кромешность не рассеялась. Я кое-как начал узнавать предметы. Я услышал легкий скрип, затем совершенно незнакомый женский голос позвал меня:
— Эй, эй… Мальчик…
Из темноты выкатилась Лена.
Я вглядывался в лицо её и недоумевал: ну ведь не может же быть? как же так-то?
Ну просто несколько лет прошло. И тогда был сентябрь, а сейчас белые ночи. Кстати, а почему так чертовски темно? И в окно ничего не видно?
Вышел я тогда пораньше, не хотел опоздать на пару. Часов восемь было, в общем. Смотрю, прямо возле нашего дома, на узеньком, вдоль, тротуаре спит в своём инвалидном кресле соседка.
Нет, сначала я ее не узнал: была в бейсболке и подстрижена. А из-за колеса выглядывала порожняя литруха из-под водяры. Мужчина ли, женщина — поди разбери.
Потряс за плечо. Ноль реакции. Оглядел: синюшная, хрипит, упершись лицом в подлокотник. Холодная, синюшная же, передавленная, рука сжимает шарфик. На коленях сумочка. Женщина. Старше пятидесяти.
Набрал службу спасения. Сообщил координаты, примерный возраст, имя, фамилию и номера́ с картонки, прилепленной скотчем к борту коляски. В службе обрадовали, что не могут обязать меня ждать скорую. Но я всё-таки остался. Наблюдал, как из-под Лены, омывая дерматин кресла, журчит струйка…
Скорая приехала через тридцать минут, и еще какое-то время блуждала в трёх со́снах. Дом объехать, им видимо было западло. А еще — они, видимо, забыли или не знали, что означает — «переулок».
Слов у меня для них не было. Да и без толку были б любые слова — помирала невозвратимо наша Лена в алкокоме. В бессознанке, но хоть у матери на руках.
Мы, с подошедшим соседом, пока ждали бригаду, определили, что «фамилия» и номер на бортике — это название улицы и стационарный домашний, и вызвонили Ленину маму. Крохотулька, ножки-спиченки, в башмаках и плащике из прошлой жизни — пожилая дюймовочка. Она, как подбежала, попыталась увезти дочку домой: частенько, мол, так бывает!
А потом благодарила. И нам, и бригаде: «Спасибо вам, мальчики!»
Господи, за что спасибо-то? За то, что приехали два вальяжных не намного нас старше фельдшера, установили соединение с электрокардиографом и еще дцать, и дцать, и дцать минут просто выжидали финала?
В обед где-то набрал тот стационарный домашний. Познакомились. Лилия Васильевна. Сказала: «…вот только одна я теперь совсем». Сказала: «Вы… может… заходите как-нибудь…»
— Эй, эй… Мальчик… — возвратила меня из задумчивости Лена. — Навестил? Ты навестил мою маму?
Я отрицательно мотнул головой. Так ведь и не сходил, каюсь.
Из коридора потянуло сквозняком. Я глянул в тёмный дверной проём. Вслушался в тишину. Дверь в квартиру была приоткрыта. Это ничуть не встревожило, встревожило то, что я не мог вспомнить, закрыл ли дверь в тамбур?
Я обернулся задать вопрос Лене, но Лена исчезла. Стало ещё больше не по себе. Стало страшно.
— Лена? Лилия Васильевна? — позвал я. Горло охрипло.
Никто не ответил. Тишина. Снова тишина. И темнота. И вот я снова перестал различать в комнате предметы.
— Лена? Лилия Васильевна? — снова позвал я? — Мама? Мам?
— Да, сынок? — прорезал тишину голос с кухни.
— Мама?
— Да, мой хороший... я здесь, мой хороший... — отвечала мать с кухни.
— Я сделал это мама... я зачем-то сделал это, мама...
Я говорил, вернее, говорил не я, говорил мой рот, беззвучно, выдыхая в тишину. И я, я словно бы застрял. И не словно бы, а буквально — в какой-то узкой, скользкой — то ли дыре, то ли норе. Чувствовал, тело моё обхвачено, обмотано, стянуто, ну как если бы всего меня замотали в полиэтиленовую плёнку. И стало вдруг дико холодно, невыносимо холодно. Рвотный позыв скрутил горло. Но освобождения не наступило — я захлёбывался… чувствовал, что вот-вот захлебнусь. Чувствовал, что дико вымок, что из меня, из всех дыр, льётся.
Disgusting, disgusting… — откуда ни возьмись влетел и молвил отчаявшийся готический мистер Рочестер-Далтон.
Меня колотил озноб, блевотина застряла в глотке, при этом я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.
Мгновение — и я вновь услышал себя. Я подслушивал. Мы с мамой разговаривали на кухне:
— У меня получилось, мама?
— Почти что, сынок.
— Я умираю, мама?
— Почти...
— Будет больнее? Будет страшнее? Как будет, мама? Мама? Обними меня, мама...
— Да, мой хороший... Иди сюда, мой хороший...
И вновь — тишина. И вновь — темнота…
***
…всю дорогу, пока ехал в Универ, прокручивал историю с Леной. На паре, ко второй только успел, так и не смог сосредоточиться, набросил на голову наушники.
Fuzz грязно и волшебно братался с Pitchshifterом.
«She got you fried to the back teeth
Head hanging dow
She got a needle in your eye boy
See all the blood running now
You're rolling on empty tracks
Not going to rest in peace
Won't let you fall through the cracks
Get off the ghost train»
Я думал. Дикий вопрос измочалил меня:
Что за беда должна стрястись со мной, чтоб я
так
кончил?