Шпроты

Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе видна-а-а-а...

 

— Ну наконец-то, Вован! Я тебя заждался! Зырь сюда, скорее!

Петька Кириллов схватил Сапрыкина за плечо, аккуратно развернул в тесной прихожей — так, чтобы видеть гостиную. Столы стояли буквой Т, и за ними уже набилось много народу. А в середине горным утесом возвышался начальник цеха Пал Саныч Шахворостов вместе с супругой.

— Пришел, — ахнул Сапрыкин.

— Ага, я сам не верю, — Кириллов сиял. Заполучить в гости такого человека — это серьезный шаг. Будет Петька старшим мастером, как пить дать будет.

— Как ты его уломал? 

— Не ломал я его, — заржал Кириллов, — просто пригласил. Сказал, бабуле будет приятно, что такой человек пришел ее поздравить.

— Так они же не знакомы.

— Можно подумать, на юбилеи только к знакомым ходят. Пожрать идут да выпить, благо есть чего.

Кириллов крутанулся, пропуская в гостиную жену, несущую селедочницу с золотистыми рыбками, благоухающими копченым маслом. Сапрыкин выпучил глаза:

— Шпроты?! Рижские?!! Вот буржуй, а!

Петька тонко улыбнулся.

 

Разноголосый гомон не стихал даже за дверью туалета. Сапрыкин нарочно медленно мыл руки, чтобы немного отдохнуть от навязчивого хохота и «Земли в иллюминаторе», которую крутили уже в десятый раз.

Чисто у Кирилловых. Молодец Наташка. И как она все успевает: марафет наводить, обруч крутить на талии, да еще за домом приглядывать. Надо было самому на ней жениться, но Кириллов его и тут опередил.

Надо же, Шахворостов пришел. Вот так и делаются карьеры — за столом, да под водочку. Сапрыкин с удивлением заметил маленький букетик в вазочке, стоявший на полке под зеркалом. Он потрогал — цветы были живые и свежие. Пара анютиных глазок, одуванчики и, кажется, жарок — все это росло в их дворе в любых количествах, но делать букетики и ставить на полочку в ванной додумалась только Наташка.

Сапрыкин вытер руки и вышел из ванной.

Где Кириллов достал шпроты?

 

— Пал Саныч, Володю Сапрыкина помните? Помните конечно, он у нас в ОТК работает. Друг детства, практически с рождения дружим.

Кириллов приобнял Сапрыкина за плечи:

— Он у нас интеллигент, мне за него постоянно драться приходилось. Помнишь, Вов, в девятом классе тебя рощинские жлобы долбили?

Сапрыкин кивнул и подумал, не скрыться ли снова в туалете — ему было почему-то тошно от бодрого тона Петьки. Но в туалет уже просочились женщины, и это было явно надолго. 

— Я это... на балкон покурить.

Кириллов развернул его за локоть:

— Извини, Вов, в спальне белье сохнет. На площадке кури. А то потом вонять будет куревом, Наташка меня убьет.

Целую долгую секунду Сапрыкин смотрел, как закатное солнце колышется в свисающих до полу белых простынях. Стерильный лабиринт с сияющим нутром. А потом Петька захлопнул дверь в спальню.

 

Место ему выделили на диване, между дядей из деревни и еще чьей-то родственницей. Молодая, полная женщина с мокрыми кругами в подмышках взглядывала на Сапрыкина чаще, чем было необходимо по их соседству. Он вежливо кивнул ей и стал внимательно изучать стол.

Шпрот на нем не было. Селедочница стояла на холодильнике, возле хозяйского места. Видимо, Наташка потом обнесет стол, чтобы каждый взял себе по рыбке. А как иначе, поставь такое — те, кто ближе, сразу все сожрут, а другим гостям не достанется.

Тут, наверное, без Наташки не обошлось. Вернее, без ее подружки-стюардессы — она постоянно им подкидывала что-то дефицитное. Правда по конским ценам: весной Наташка предложила Сапрыкину одеколон Dzintars за три рубля. Он обалдел и, конечно же, отказался. Одеколоном потом благоухал Кириллов.

— А где юбилярша-то?

Сапрыкин оторвался от раздумий и призадумался, что и правда не видел сегодня бабу Клаву. Так-то в двухкомнатной квартире Кирилловых спрятаться было негде. Она и спала на том самом диване, где сейчас сидел Сапрыкин с пышнотелой девицей и деревенским дядей, пахнущим конюшней.

— Юбилярша принимает почести, — Наташка плюхнула на стол дымящееся блюдо с картошкой и котлетами. — Клавдии Иванне восемьдесят, сегодня утром приходили ее поздравить из райкома и совета ветеранов. Премировали почетной грамотой и поездкой в Шушенское. 

— Как-то странно гулять без юбиляра.

— Ничего страшного, она сказала, чтобы мы начинали и не стеснялись. Она потом к нам присоединится.

Блин, да с бабкой или нет, но когда стол ломится от закусок, только дураки заставляют себя упрашивать. Петька попросил мужчин разлить водку и поднял первый тост за бабу Клаву.

 

Зачем ему подсадили эту деваху? Какого черта Кирилловы вечно его сватают? Сами с собой бы разбирались, а то по цеху поговаривали о Петькиных тесных взаимоотношениях с бухгалтерией. Но он не кололся, даже Сапрыкину ничего не рассказывал, только отшучивался.

Ну и фиг с ним. Сапрыкин, как мог, отодвинулся от девушки, но далеко уйти не удалось — слева его поджимал деревенский дядюшка. Девушка постаралась придвинуться поближе, ее горячая ляжка упорно прижималась к Сапрыкину. Он отодвинулся еще — в какой-то момент ему стало интересно, насколько она готова гоняться за ним по дивану.

Выпитая водка приятно грела пищевод и стимулировала аппетит. Пришла пора покушать как следует. Он накидал себе на тарелку побольше и принялся за еду. Настойчивая девушка тоже ела, забыв обо всем на свете и даже о Сапрыкине.

 

— Прошу внимания, — Петька встал и поднял рюмку, — я хочу поблагодарить присутствующих за то, что разделили с нашей семьей праздник. В том числе Пал Саныча...

Его полупоклон в сторону Шахворостова вызвал у Сапрыкина очередной приступ внутренней тошноты. Или это картошка была слишком жирная? В общем, как-то неважно он себя почувствовал и в какой-то момент захотел просто оказаться подальше от этого места.

— Извините, — он потрогал пальцем горячее мягкое плечо соседки, — пропустите меня, пожалуйста.

Девушка оторвалась от еды, словно вынырнула из озера и испуганно закивала, торопливо дожевывая котлету.

— Спасибо.

Он достал сигарету из пачки и взялся за ручку входной двери, но передумал. В подъезде курить — никакого удовольствия. Другое дело — на балконе, глядя в сиреневые сумерки двора, густо заросшего зеленью. Свежесть начала лета, которую трудно с чем-нибудь перепутать.

Сапрыкин убедился, что все едят и пьют, и тихонько проскользнул в спальню, прикрыв за собой дверь. Вся комната была завешала бельем, как странный лабиринт — белые, совершенно сухие простыни висели, полностью заполняя собой пространство комнаты. Сапрыкин осторожно пробирался, стараясь не задевать хрустящую поверхность ткани.

Вот и балконная дверь. За ней теплый воздух, большие тополиные листья, как детские ладони, и никого. Ни песен, ни тостов, ни толстой девицы, пахнущей духами и потом.

Сапрыкин облокотился на перила, прикурил и стал смотреть вниз. Было ему почему-то противно и тоскливо. Вспомнилось детство, в котором Кириллов постоянно за него дрался. Но ведь не искренне дрался, а чтобы показать свое превосходство. Он всегда был такой, и сегодня ясно это показал. Вся их дружба на всю жизнь строилась на однозначном превосходстве Кириллова.

Петька был лучше во всем: в учебе, в спорте, в зарплате и должности. У него была красивая жена и чистый, ухоженный дом. У него даже шпроты на столе были!

Сапрыкин остановился и прислушался к себе: точно, шпроты. Весь сегодняшний гадкий день начался со шпрот — он сам не понял, насколько сильно его задели эти маленькие копченые рыбки. Вернее, не рыбки, а несправедливость.

— Если бы не шпроты, может и простил бы я тебе Петя, все твое дерьмо, как всегда прощал. Но тут...

Сигарета догорела, а он ее почти и не курил. Сапрыкин затушил ее о перила и скинул вниз, в кусты, потянулся в карман за следующей, и чуть не умер на месте. В углу балкона, в старом кресле сидела Клавдия Иванна.

 

— Драсссьте... — Сапрыкин едва не подавился слюной. В сумерках старухино лицо выглядело совсем неживым. Глаза закрыты, голова запрокинута, и рот немного приоткрыт. Руки лежат на коленях, как будто их туда положили и забыли. 

— А я тут это... покурить вышел.

Старуха ничего не ответила.

Сапрыкину стало не по себе. Он махнул рукой перед лицом Клавдии Иванны. Никакой реакции. Махнул еще раз с тем же результатом. 

— Клавдия Иванна... баб Клав... я извиняюсь...

Осторожно, пальцами, он взялся за коричневое запястье с синими линиями вен. Ледяная рука старухи не пошевелилась, и это было по—настоящему страшно. 

Совсем рядом раздался оглушительный треск. Зажегся уличный фонарь. Сапрыкин отпрянул, и в золотистом свете фонаря стало видно, как черные тени легли на бабкино лицо, очертив глазницы и провал рта. 

Судорожно вздохнув, Сапрыкин бросился с балкона.

 

Медленно, по стенке, Сапрыкин пробрался обратно в зал и сел на краешек своего стула. Сильно, до спазма захотелось выпить, и он бесцеремонно потянулся к запотевшей бутылке. 

— Вов, ну ты чего как питекантроп? Пей со всеми, сейчас тост будет про нашу дорогую юбиляршу.

Сапрыкин вспомнил ледяную руку этой юбилярши и снова потянулся за бутылкой. В голове у него грохотал кузнечный пресс: ну Петька, ну дает! В Шушенское бабку повезли... Тут Сапрыкин нервно засмеялся. Сидящая справа толстая родственница вздрогнула.

Ну а что, понять можно. Банкет готов, водка в холодильнике, котлеты в духовке, гости на пороге, и даже сам начальник цеха пришел! А подлая юбилярша берет и помирает в районе завтрака.

Сапрыкин взял очередной кусочек колбасы, отправил в рот, сняв шкурку и вдруг замер: из—под локтя толстой родственницы высунулись наманикюренные пальцы и почти профессиональным движением утащили колбасную шкурку. Девушка положила ее себе на тарелку, а сама ухватила кусок и запихала в рот вместе со шкурой.

Сапрыкина разобрал дикий хохот. Он больше не мог сдерживаться:

— Да возьми ты эти шкурки, что ты по одной таскаешь! — он пододвинул родственнице кучку своих шкурок, — ну ешь колбасу со шкурой и ешь, если тебе нравится. Какая разница, кто как колбасу ест.

Девушка побагровела и выскочила из-за стола, Петька метнул на него яростный взгляд. Дядя из деревни укоризненно прошептал:

— Зачем вы так ее ославили?

Петька постучал вилкой по бутылке:

— Товарищи! Прошу внимания! Давайте все встанем и выпьем за нашу юбиляршу Клавдию Иванну! Чтобы каждому из нас дожить до ее лет!

Заскрипели отодвигаемые стулья, гости потянулись к рюмкам. Сапрыкин тоже встал, поднял свою рюмку и неожиданно громким голосом произнес:

— Только не чокаясь! За покойников не чокаются.

 

— Ты перепил, что ли? — побледневший Петька опустил рюмку. На Наташку вообще было жалко смотреть — пряди у лица развились и повисли, губы посерели. Сапрыкин поднял рюмку выше:

— Выпьем за Клавдию Иванну, за упокой ее души. Славная была женщина, вон какого остряка вырастила, — он сделал жест в сторону Кириллова, — В Шушенское, сказал, бабулю повезли. К вождю. Ну, в общем, верно.

— Ты что несешь?

— Не, Петь, я понимаю. И не осуждаю: все ж расходы. Вон, сколько всего наготовлено. И даже шпроты.

Сапрыкин горько усмехнулся, бросив взгляд на заветную тарелочку на холодильнике.

— Кто ж виноват, раз так вышло. Банкет оплачен, не пропадать же ему. Опять же и Пал Саныч пришел, надо обработать — когда еще такая ситуация представится? 

— Ты чего? Вовка?

Сапрыкин сделал отрицательный жест — мол, помолчи.

— Да, Пал Саныч, вас пригласили, чтобы обработать. Петя хочет быть старшим мастером, и где, как не в домашней, доверительной обстановке, вас на это уговорить. Под звон бокалов и хруст французской булки. Не, я ничего не имею против, Петр — хороший специалист и с работой справится. Вы это сами знаете. Но вот что мне непонятно: как можно было так поступить с Клавдией Иванной. Вот с кем угодно можно, а с ней...

Лицо Сапрыкина сморщилось, он вспомнил долгие летние дни во дворе и голос Петькиной бабки, зовущий их «вечерять».

— Она же жизнь на тебя положила, Петя. Все отдавала, все ради тебя...

— Да что случилось-то? — вскочил Шахворостов и стукнул кулаком по столу. Сапрыкин будто и не услышал его:

— ... ты решил, что пусть и в последний раз тебе послужит, так ведь? Пусть посидит там на балкончике мертвая, а мы ее простынями завесим и будем водку пить за ее здоровье. Не отменять же банкет из-за нее, правда?

Наташка взвизгнула и со звоном уронила ложку. Петька побелел как смерть. Казалось, он сейчас рухнет прямо на заставленный стол, посреди миски с котлетами и селедкой под шубой.

Сапрыкина трясло. Он, наконец, опустил руку с рюмкой, подумал и одним махом выпил содержимое. Сел и закрыл лицо ладонями.

— Там она. На балконе, в кресле сидит. Какое там Шушенское...

 

Шахворостов молча встал и прошел мимо сидящих людей в супружескую спальню, а оттуда на балкон. Секунда тишины, а потом за ним бросились все — сдернули с веревок простыни, затоптали их, закурили прямо в комнате. Кто-то пришел с тарелкой и поставил ее на кровать. Дядя из деревни бегал с бутылкой, все спрашивал, кому налить. 

Клавдия Иванна сидела в кресле, освещенная уличным фонарем и уже занявшейся луной. Голова ее съехала набок, рот открылся. Шахворостов замер, не зная, что и сказать. Бледный, как смерть, Петька, не решался подойти ближе. И только Наташка кинулась вперед, схватила старуху за ледяные руки и затрясла:

— Баба, баба, ты чего? Зачем... Как это... Баба...

Шахворостов схватился за голову:

— Ну вы даете...

Клавдия Иванна дернулась и всхрапнула. 

 

— Чагой-то вы тут толпитесь? Зачем ты столько народу назвал? Геть отседова! — старуха махнула большими коричневыми ладонями и поплотнее уселась в кресло. — А ты чего? Тебя паралик разбил?

Шахворостов тихо сполз по стенке.

Наташка лопотала, как заведенная

— Это ее любимое кресло! Петя ей купил и туда поставил. Баба там часто сидит! Ей нездоровилось, мы вчера скорую вызывали. Она не захотела с нами праздновать, вот мы и закрыли комнату. И про Шушенское сказали, чтоб не лезли к ней. А то вечно как напьются — расскажи, да расскажи про войну... Никогда бы такого не сделали... никогда...

Петька прислонился к стене и сжал виски пальцами. Углы челюсти надулись нехорошими желваками, как в детстве, когда ему предстояла драка.

— Слушай, Сапрыкин, — почему-то очень тихо сказал он, и Сапрыкина резануло звучание его собственной фамилии, — а зачем ты весь этот цирк устроил?

— Это... ну... растерялся я. Думал, что Клавдия Иванна того. Извините, ради бога, — повернулся он к юбилярше.

— Нет, я не об этом. Почему ты ко мне не подошел и не спросил? Если решил, что бабе плохо, или она, как ты выразился — того? 

Кириллов так и не разжал пальцы правой руки, сжимавшей лоб. Судя по побелевшим ногтям, сжимал он крепко. Сапрыкину стало не по себе.

— Я ж тебе говорю — растерялся я. Ну и выпимши немного, чего уж тут... Бывает.

— Бывает... — эхом отозвался Кириллов. — Ты себя за столом слышал? Ты ж распинался, что я на костях своей бабки карьеру делаю.

Клавдия Иванна с интересом слушала.

— Петюнь, а ишшо он сказал, что все бы тебе простил, но шпроты простить не может, — она захихикала и вся мелко затряслась, как хрустальные висюльки на люстре. Сапрыкина передернуло, у него крутило в желудке. Смесь страха и ярости грозилась вырваться наружу, окончательно закрепив за вечером статус праздничного.

— Мне простить? — Кириллов опустил руку, — что ты мне хотел простить, гнида?

— От гниды слышу!

Красные пятна на лице Сапрыкина цвели первомайскими гвоздиками. Он не видел их, но чувствовал, он понимал, как сейчас безобразен. И бесился, не будучи в силах взять себя в руки.

— Гнида ты, Кириллов, ненавижу тебя. Как в детском саду возненавидел, так всю жизнь и проходил. Ты паскуда и приспособленец, ты всегда везде пролезешь, хоть в жопу без мыла.

— Да ты охренел... Я за тебя пятнадцать лет дрался.

— И за это тоже ненавижу. Думаешь, ты лучше всех? Думаешь, мне твои подачки были нужны? Бедному никчемному другу Вове на бедность. Эту корову жирную ты мне подсадил? Конечно, у тебя Наташка фифа, а лоху Сапрыкину и прыщавая родственница сгодится. Все равно он никому не нужен. Ненавижу тебя! Все это ненавижу! Квартиру твою ненавижу с цветочками! Мещане вы!

Как в карусели смешалось багровое лицо Кириллова, Наташкин визг, чьи-то руки-ноги, трясущаяся хрустальная люстра и хохочущая бабка в медалях. Сапрыкин ощутил несколько болезненных толчков по разным частям тела, и сам не понял, как очутился на лестнице. Сразу на первом этаже.

Он поднялся на ноги, пригладил волосы трясущейся ладонью и пробормотал:

— Не нужны мне такие друзья. Лучше никаких, чем такие.

 

Снаружи уже стемнело. Фонарь у подъезда рассыпал по асфальту золотистые конфетти в честь юбилярши. Небо расчистилось — ветер отнес грозовые тучи куда-то в район завода Медпрепаратов. Воздух пах дождевой водой и деревом. Наверное, где-то все же вылился дождь, прибил пыль и духоту.

Тополя негромко переговаривались о чем-то своем, и в траве уже застрекотал сверчок. Наступала летняя ночь, теплая и бездонная. Сапрыкин достал из кармана пачку «Родопи» и долго искал в ней целую сигарету. Нашел, попытался зажечь спичку, но пальцы тряслись. С большим трудом прикурив, он вдохнул терпкий дым и поднял голову: далеко-далеко в небе мелькал огонек. Спутник. Летит над страной, смотрит вниз и видит его — Вову Сапрыкина. Он маленький, но гордый. Он не мещанин, как некоторые со своими шпротами.

— Шпроты... Так ведь и не поел.

И Сапрыкин заплакал.