Эпитафия

Когда Руське хотелось плакать, она шла на кладбище. Плакать ей хотелось один раз в месяц. Весь месяц она накапливала в душе жизненные несправедливости, разочарования и обиды.

И в каждое последнее воскресенье месяца Руська садилась на трамвай и ехала на кладбище. Она покупала букетик обрезанных астр и шла по широкой кладбищенской аллее, рассчитанной для свободного разъезда двух конных экипажей. Кладбище было старинным, затененным березовыми рощами и кустами лещины.

Руська первой здоровалась со встречными людьми. Иногда ее обгонял чихающий трактор с прицепом. К его огромным рубчатым колесам прилипала свежая глина с переломанными травинками. В прицепе сидела пара загорелых мужиков в пропотевших майках и приплюснутых сатиновых кепках. Руки у мужиков, худые, переплетенные веревками мышц, казались непропорционально длинными. Трактор, поддав натужным мотором, ускорял тарахтение, сворачивая в полутемную просеку.

— Копать едут, — понимала Руська и шла дальше.

Она искала какое-нибудь особо тихое место. Проходила мимо высоких контейнеров для сбора кладбищенского мусора. В них виднелись погнутые и проржавевшие подставки с выцветшими пластмассовыми цветами. Обрезанные пластиковые бутылки-вазы, старые листья, почерневшие обломки деревянных скамеек, поломанные метлы и смятые бумажные стаканчики.

Пройдя облупившуюся трубу с припаянными питьевыми краниками, Руська сворачивала на узенькую, еле заметную просеку.

Ее не интересовали богатые родовые склепы с тяжелыми мраморными памятниками, чернеными цепями на каменных тумбах, густыми вьющимися розами и мелким речным песком.

Да и ничем не выдающиеся семейные оградки она тоже проходила мимо. Как правило, за этой выкрашенной серебрянкой сваркой торчали две простеньких плиты с керамическими овалами. Иногда на каждой плите умещалось сразу две-три фотографии. Это были близкие родственники, похороненные под одним цветником. Заходить к ним было неудобно, это как напроситься в чужую дружную семью, где ты никого не знаешь.

Руська всегда выбирала одинокие могилы, с поваленными столбиками, с еле различимыми надписями на покрытой мхом плите. Холмики, усыпанные прелыми листьями, в окружении густых зарослей пурпурного иван-чая.

— А бабушка называла его кипрей, — вслух говорила Руська.

Она вспомнила перетертые остролистные стебли, духовито подсыхающие в горшке русской печи, тёплую овчину на полатях и бабушкины руки, осторожно разбиравшие её спутанные за день русые волосы.

— Ах ты, руська, руська, — приговаривала бабушка.

Так в детском доме её и прозвали — Руська. А как её звали на самом деле, никто не знал. Всё сгорело в деревенском пожаре. И документы, и вещи. А бабушку Руське так и не показали. Напялили шубейку, нахлобучили задом наперед шапку и увезли её вначале в детприемник, а оттуда в приют.

— А вдруг бабушка живая? — Руська положила астры на могильный холмик. — Вдруг ее вылечили?

Руська встала и, помолчав, продолжила:

— А вдруг она из больницы вышла, а отыскать меня не может. Документы же все сгорели. И родственников никого нет. Может, и живет она где-нибудь рядом, а я и не знаю? Может, мучается в доме престарелых?

Над могилкой стремительно мелькнула серенькая птичка. Исчезла в кустах сирени.

— У меня и комната в коммуналке есть, — обратилась к сиреневому кусту Руська. — И работаю я на стройке, и в строительное училище хожу. А когда разряд дадут, то и зарплату повысят. Мы с бабушкой могли бы свободно на эти деньги жить. И на чай бы хватало, и на пряники. И на лекарства тоже. Бабушка старенькая уже, ей лекарства нужны.

Птичка тихо чирикнула и умолкла.

— Прости, я только тут такая разговорчивая, — виновато сказала Руська. — Меня же никто не слушает. Тетки в малярной бригаде все взрослые. Они и от своих-то родных деток устают, а тут еще чужая прилипла, да? Вот я и молчу весь день.

Руська вздохнула и рассудительно сказала:

— Это даже хорошо, потому что болтовня от работы отвлекает. И дома тоже молчу. Сосед у меня от пьянки страдает. Белая горячка у него, а человек он интеллигентный. Просто с жизнью не справился. Он учился десять лет, закончил два института. А что толку? Он науку неправильную выбрал для учебы. Она сейчас никому не нужна, поэтому за нее не платят. Это он сам так говорит, что философия никому не нужна. Вот и сидит на хлебе. И водку сам гонит. Я ему иногда поесть покупаю.

Руська хихикнула, прикрыв ладошкой рот.

— А мне водку не продают, если паспорт забуду, я с виду маленькая, я прохожих прошу, иногда добрые попадаются. Сосед водку возьмет, а говорить со мной ему неинтересно, я же не философ. А в другой комнате живут муж и жена, такие злющие. Со мной не здороваются, а сами друг с другом ругаются. И к тому же она от него гуляет. Я когда дома сидела по бюллетеню, кстати, чуть не умерла от температуры. Еле до крана выползала. И на кухне с чужим мужиком встретилась. Он курил в форточку.

А соседка вышла, увидела меня и рожу скорчила.

— Чего ты, вся больная, — говорит, — заразу по дому носишь? Иди к себе в комнату и болей. Кашляет прямо где хочет. Тебе для чего государство комнату подарило?

— А давай я ее выселю, — шутит мужик. — У меня судья знакомый есть. Отправим ее в туберкулезный стационар. А вам ее комната отойдет. Ребеночка тебе заделаем, а?

— Заделает он, — соседка прямо млела.

— А как два пальца, — ржал мужик.

Руська нахмурилась и продолжила:

— А соседка мужику говорит: «Идем, я уже жаркое разложила. Остынет».

А мужик докурил и говорит: «Главное, чтобы сама не остыла, а жаркое подождет».

Они пошли и заперлись на замок.

— А я воды попила, легла и думаю, а вдруг и правда он меня выселит? Из комнаты? И так мне страшно, а пожаловаться-то некому. Я на следующий день взяла и выздоровела. И на работу пошла. Придут меня забирать, а я здоровая, я на работе. А здоровых не забирают.

Руська засмеялась и тут же хрипло закашляла. Кашель был долгий и мучительный, в груди что-то обрывалось и хрустело.

— Это ерунда, — сказала посиневшая Руська, — я уже привыкла. Покашляю и перестану. А тем более отпуск у меня через месяц. У нас путевки бесплатные на море дают. С небольшой доплатой, плюс дорога за мой счет. Но я не поеду. Я буду бабушку искать. Весь отпуск. И деньги мне еще как пригодятся.

Руська сорвала пучок травы и протерла плиту. Овала не осталось, только неровная ямка. А вот надпись прочитать можно было. Краска стерлась, но выемки от букв были отчетливыми.

— Сашенька Давыдова, — прочитала Руська, — 1992–1998 гг. Вот это да! Так ты совсем кроха, Сашенька? А я тут тебе свои взрослые проблемы рассказываю, а ты мне в сестренки годишься. Будешь моей сестренкой? Я не злая и не жадная. Я тебе, Сашенька, куклу куплю. Такую, какую сама хотела. Личико у нее фарфоровое, глазки открываются, платьице с передничком. А на носике настоящие золотые очки. И кудряшки до плеч.

Руська погладила плиту.

— У меня, Сашенька, журнал с картиной был. А потом журнал украли. Из моей тумбочки. У нас мальчишки вредные, они конфеты искали. А у меня конфет никогда не было. Вот они журнал и украли. Принесешь конфет — получишь обратно. А откуда я возьму? Но я эту куклу и так запомнила. До мельчайших подробностей. Только я ей имя еще не дала. Хочешь, дадим вместе? А, Сашенька? Я в следующий раз грабельки принесу, совочек, тряпку. Подмету тут я тебя, цветочки посажу. А как отпускные дадут, я куклу куплю. И мы будем втроем играть в дочки-матери. Ты будешь матерью. Все девчонки хотят быть матерями. А потом они вырастают и не хотят быть матерями.

Тут Руська всхлипнула, но побоялась раскашляться.

— Я давно хожу на кладбища, — тихо сказала Руська, — и знаю, что через двадцать пять лет после похорон в могилу можно снова кого-нибудь похоронить. Если хочешь, то когда я умру, то попрошу положить меня к тебе? И мы обнимемся и будем с тобой вечно! Я очень верная, я буду тебе хорошей сестрой. Ну пока, Сашенька, не скучай, двадцать пять лет пролетят — и не заметишь.

Когда Руська подошла к кладбищенским воротам, знакомый сторож приоткрыл тяжелую калитку. 

— А я сегодня почти не кашляла, — сказала сторожу Руська, — и вы не кашляйте!

— Спасибо, внучка, — сказал сторож, — у тебя кто тут?

- А тут все мои, — сказала Руська и жестом обняла руками кладбище, — я тут каждого понемногу навещаю.

— Ты прямо как ангел небесный, — сторож. — Устала, поди?

- Не-а, — сказала Руська, выходя за ворота. — Наоборот, я сил набралась.

Ещё бы, у неё теперь есть сестренка Сашенька. И они переиграют во все игры, которые Руська знала. А когда Руська умрет, то ее комнату пусть забирает соседка. Не жалко. И пусть она родит ребенка, который никогда и ничего не узнает про детский приют. Руська на мгновение остановилась и запретила себе плакать.

— Ангелы не плачут, — сказала она себе, — они утешают других.

Через месяц Руська получила квалификацию «маляр 2-го разряда». А еще через месяц её не стало.

Руську похоронили в могилу к Сашеньке, а комнату отдали соседке. А куклу Руська так и не купила. Такой куклы не существовало. Руська её выдумала. Еще в детдоме, давно.

Ангел летит, ангел зовёт за собой.

Ангел хранит мой небосвод голубой.

Ангел горит, и понимаю я:

Это парит в небе душа моя.

©