Училась я в Строгановке

Училась я в Строгановке. Если кто не знает, то это промышленно-художественная академия. Через дорогу от моего дома. Поэтому и пошла.

Там или по дизайну готовят, или по народным промыслам. Я пошла на народный промысел, потому что дизайнеров на дух не переносила. Дизайнеры делились на вебов и артов. Веб-дизайнеры нудно цедили сквозь зубы про брендовую айдентику, черт его знает, что это такое. Арт-дизайнеры реально топили за то, чтобы снести все старые постройки и на возникшем пустыре возвести жилище в цифровой упаковке. Меня особенно бесило, что мой сталинский кирпичный дом стоял напротив нашего училища, и эти твари именно в него постоянно тыкали пальцами. 

Блин, чуть не забыла. Там еще были утырки-ландшафтники, у которых реально крыша на похоронном ритуале отлетела. Вы вслушайтесь только: разработка кладбищ под ключ по принципу «умная могила». Бесы мелкие.

Короче, пошла я на народные промыслы. Там тихо, спокойно, никто не понтуется, ковры, кружева, дерево. Я выбрала лаковую живопись. Нарядненько так. Гуси-лебеди. Сижу, расписываю подносы и влюбляюсь в гада Огородникова.

У него холуйские шкатулки идеальные выходили. Холуй, если что такой же стиль лаковой миниатюры, как и Палех, только в колорите больше насыщенных цветов: темно-красных, темно-зеленых, темно-синих. На его холуйские шкатулки очередь стояла из девок. А меня он вначале в упор не видел. Кроме одного раза.

Стоит такой, курит на воздухе. Я типа мимо шаркаю. Он — слышь, ты это...

Я тут же (вот дурища-то) — живенько так ему: «Слышу, а чего?»

— Идем, — он окурок выбросил и кольцо ртом (или ротом?) выдул.

Я аж залюбовалась, мы, народники, очень художественно зависимы от красоты нас окружающей. Кольцо было идеальным, буквально как обручальное. Типа для меня.

— Чего млеешь? — говорит Огородников, сволочь. Ну, мы и пошли ко мне. Дом-то напротив.

В общем, было у меня с ним два раза. Один раз на диване. А второй раз в буфет упирались. И слышу, фужеры так меленько звенят. Сначала медленно, а потом всё быстрее, быстрее, быстрее. Звон стоял, как на праздник. Потом Огородников отодвинулся и говорит:

— Слышь, ты это...
— Погоди, — говорю, а сама лосины натягиваю, — погоди, я от звона хрусталя оглохла.

— Выздоравливай, — сказал Огородников и ушел.

А через полгода его из Строгановки выперли. Не ту подцепил. Она-то дочкой богатея оказалась. Пришла за шкатулкой, а ушла с ребенком.

Огородников уволился от греха в тату-салон. Хорошо, не посадили.

Мне, как народнице, вообще это несправедливым показалось. Такие таланты, как Огородников, вообще на всё право имеют. Короче, я тоже за ним в тату-салон пошла. Хотя мои подносы на выставки хорошо брали, и черт с ними.

А в салоне Огородников со мной еще пару раз сблизился и уволился. А я там осталась. Стала тату-мастером в стиле микрореализма. Мой конек — набивать на теле хозяев их домашних животных. И живых, и усопших. На усопших вообще на месяц вперед расписано было. А лаковую живопись забросила. Хотя и лаки, и кисти все время с собой таскала. Как память об Огородникове, подонке.

Дали мне летом законный отпуск, поехала к бабуле в деревню. Деревня типа «грачи прилетели», дорог нет, избы набок, березы в синь упираются, и мельница за околицей.

Бабуля постарела, глаза слезятся, кашку на молочке варит. Поскучала я у нее день, два, а на третий говорю:

— Бабуль, давай я обои переклею, те, что на фанерной стенке? Не могу без дела сидеть.

— А и не сиди, — кивает бабуля.

Я в магазин. Взяла обои, вишня с черешней, а клея обойного нет. Его весь выпили. Деревенские его вначале варят, потом мотают на палку и эту мочалку из бака вытягивают, а вкусную жижу по стаканам.
Продавщица в магазине, и та слегка наклонно стоит. Как Пизанская башня. И весело бодрится в мою сторону.

— Девушка, я вам третий раз повторяю. Клея нет и не будет.

— Понятно, — я махнула рукой, — тогда дайте муки, я клейстер сварю.

— И муки нет, — продавщица наклонилась ниже, — есть сельдерей, от него мужик бодрей.
— Это вы не по адресу, — говорю я. — А мельница у вас работает?
— Мельница у нас всегда работает, — продавщица путано поправила свой оренбургский платок и оперлась о прилавок.

— Спасибо, — поклонилась я до земли, по-народному свесив правую руку, — пойду я.

Мельница была заляпана дорожной грязью до маковки. Навстречу мне вышел дядька в кепке и пиджаке, запорошенных мукой.

— Вы мельник? — спросила я ответ.

— Чего тебе? — дядька покачнулся и быстро подбоченился.
— Муки ржаной, — я протянула полотняный мешочек.

— Сейчас муки у меня нет, — сказал дядька и перевел взгляд с моей груди на бедра в шортах, — к вечеру свежая будет. Как отблагодаришь-то?

— А как надо? — спросила я, знавшая, что в каждом краю и каждой местности свои народные обычаи благодарности приняты.
— А как обычно, — сказал дядька, — хочешь стоя, хочешь лежа. 
— Лучше лежа, — говорю я.

— Тебе муки-то сколько? — дядька взял полотняный мешочек.

— Да немного, — сказала я, — а то не рассчитаюсь.

— С такими-то буферами и не рассчитаться? — это дядька ещё моей попы не видел, сведшей с ума самого Огородникова, — короче, жди меня вечером. 
Моя бабулька уже второй сон видела, когда в дверь дядька заскребся. Он втащил в избу большой мешок муки.

— Зачем столько? — удивилась я.

— Чтобы до утра рассчитываться, — сказал дядька и снял пиджак. — Где ляжем?

— А вон там, за печкой, — я пошла в угол, скидывая на ходу байковый халатик.

За печкой была неширокая оттоманка, куда я опустилась, совершенно нагая. Распустила волосы и подняла восхищенные глаза на мельника.

На его лице был написан ужас. Он смотрел на мой изуродованный шрамом живот, скверно зашитый подгнившими нитками над потеками свища.

— Это что? — спросил мельник, тыча пальцем в мой живот.

— На циркулярку упала, — сказала я. — Вовремя выключили, могло перерезать. Пьяная была.

Мельник посмотрел на мои груди. Одна была нормальная, а вторая сморщенная, как финик, и шафранового цвета.

— А тут с чего?

— Производство у нас вредное, — мне стало скучно, — дышу каждый день ацетоном. Это отражается на коже. Согрей меня, я же голая.

— А ну повернись? — приказал мельник и взялся за ширинку. Но остановился. — А на жопе что?

— А что там такое? — я попыталась заглянуть за спину, тщетно. Пришлось шлепать к зеркалу.

Вся попа была измазана кровью, которая сочилась из серединки тонкой кривой струйкой.

— Кровищи, как на свинье, — прохрипел мельник, — ты чего, больная?

— Почему больная? — удивилась я. — Обычный геморрой. У тебя, что ли, нет?

— Ну не такой же, — попятился мельник, — может, у тебя и сифилис есть?

— Никто раньше не спрашивал, — я откровенно устала от мельника, — а ты вдруг взял и спросил? А если я не знаю?

— Не придуривайся, стерва, все ты знаешь, — сказал мельник и надел пиджак, — а чего это у тебя позвонок из спины вываливается? Ты что, не чувствуешь?

— Клейстером его прихвачу и давай уже ляжем, — я осторожно пощупала спину, — ты только особо меня не тряси. Милый, будь со мной нежным.

Мельник вытащил из кармана бутылку водки и шумно выпил. Потом плюнул на пол и выкатился из избы.

Я встала с дивана и взяла смывку для лака. За полчаса я стерла и гниющий шрам, и кровоточащий геморрой, и выпадающий позвонок, и вернула белизну зубов.

Я очень хорошо училась в Строгановке на лаковой росписи, если бы не дурацкая любовь. Хотя любовь не может быть дурацкой. Она просто любовь.

Я открыла мешок с мукой и отсыпала в кастрюльку. Сварю клейстер, переклею обои и уеду домой. А этого мешка бабульке хватит всю зиму хлеб печь. И мне на дорогу испечет. Свежего, ржаного, с ароматом русской печки.

Мы, народники, в печках и хлебах разбираемся. Приеду и Огородникова угощу, куда он от меня денется? Народники мы с ним. Судьба одна.