Две музы

1

Намедни меня муза посетила. Нет, не вдохновлять — скандалить. Прямо семейную сцену устроила. Как, говорит, я могу тебе стихи диктовать, когда ты борщ ешь? Поэт какой должен быть? Истощенно-худой, бледный; с ввалившимися отстранёнными, голодными глазами. Он истончал у окна ночами сидючи, музу ожидаючи, вот так поэт должен выглядеть. Стихи и борщ — две вещи несовместны.

Я то сначала опешил, растерялся от такого напора, чуть не подавился, как раз борщ кушал, но потом в бутылку полез. Это с какого хрена я должен от борща отказываться, совсем офигела тетька. И вообще, не поэт я — прозаек, пишу тихонько себе, графоманю, никого не трогаю. И кстати, по жизни худой и бледный завсегда, и глаза ввалившиеся, даже ямочка на подбородке есть, не придерёшься вид, и не зависит от того поглощаю ли я свекольный суп или нет. А она ни в какую, ставит вопрос ребром: или я, грит, или борщ.

Тут призадумался я крепко, даже в затылке почесал, после чего со мной приступ эмпатии случился. В самом деле, думаю, летит она, душенька, по ночному небу среди ведьм там всяких, чертей и прочей нечисти. Ко мне, родимому, пробирается сквозь опасности, в мухосранскзаурюпинск под Нижним Новгородом, куда уж ниже. И вот, просочившись в форточку, что видит? Как я по дну красноватой тарелки мозговой косточкой самозабвенно долблю? И да, если мне муза внимание уделяет, то может и не графоман я вовсе. Графоманам муза без надобности, оне и так строчат плодовито. Вононокак, экий я несметливый.

Ладно, говорю, тебя выбираю, тебя люблю и хокков пописать, и для солидности ладонью по столу хлопнул. Тут она, муза, подобрела, расслабилась, оттаяла. Вот и хорошо, говорит, вот и чудненько, мне пора, в Нижнем двое молодых перспективных, надо поддержать, а то в депресняке сидят, потом еще крюк в Ижевск сделать. И к окну, обернулась, увидимся, говорит. А мне грустно совсем стало, говорю: «Прилетай ласточка, буду ждать». Она вся вспыхнула, глаза заискрились, потеплели, наверно понравилось, что я ее ласточкой назвал, женщина, чё. «Не бойся — говорит. — Увидимся, и это... щи можешь есть». И выпорхнула в окно...

***

2

Паулина Капустина пялилась в ноутбук уже полчаса. Ворд был открыт, настроен, но сиял нетронутой белизной. Паулина терла виски, переносицу, дефилировала по комнате туда-сюда — ничего не помогало. А ведь, казалось бы, теперь то уж должно пойти как по маслу. Вооруженная методом: герой — героиня, действие развивается из пункта А в пункт Бэ, завязка-развитие-кульминация-развязка, и мораль в конце, конечно. Ан нет, ступор какой-то, печатались только одиночные слова, из трёх или пяти букв, и тут же стирались, более ничего в голову не влезало. Надо кофе заварить, и покрепче, решила Паулина и отправилась на кухню колдовать возле турки. Вернулась с парящим, ароматным. Глотнула слишком оптимистично, поперхнулась, закашлялась на экран, выругалась
— Черт, черт, твою мать!
Ответ пришел незамедлительно
— Если бы вы знали кто моя мать, были бы осторожней в выражениях, девушка, — в воздухе материализовался и завис маленький черт, — и не дай вам Б.., — кхе, кхе, бес тоже закашлялся — проведать кто моя бабушка.
Капустина ошалело воззрилась на гостя
— Ты кто? — тупо спросила она, хотя и так было ясно кто, внешность классическая: рожки, копытца, хвостик. — Зачем здесь? Я не звала.
— Как же? А кто музу вызывал?
— Музу да, ждала, — Паулина отвечала заторможено, на автомате — но не черта же. Какого Черта!
-Не кричите, — вздохнул мелюзговый — на музу у вас баллов не хватает, с теми, что есть, не меньше года очереди ждать, вашу заявку в наше ведомство передали.
— Э-э — протянула Капустина и не нашлась, что сказать
— Да ты не дрейфь, — бесенок перешел на ты, голос стал развязанным, нахальным, — сами справимся, не впервой, я в этом деле, писательском, дока. Не хочу хвастать, но парочка ваших знаменитых щелкопёров под моим патронажем ходят. Что тут у нас, рассказ? Плёвое дело, сварганим в лучшем виде. Пункт А, говоришь, проще простого. Ресторан подойдёт?
— Да, пожалуй. — Паулина растерянно кивнула, и тут же всполошилась. — А в чём я буду одета?
— Гавно вопрос, — бес опять закашлялся, — я хотел сказать всё в наших руках. Шорты очень сексуально, а, каково?
— Шорты, в ресторане?
— Жаль, — расстроился черт, — мне так нравятся девушки в ободранных шортах. Ну тогда вечернее платье?
— Алое!
— Заметано, алое, длинное, до пят, с разрезом спереди до... в общем до пояса будет. И ты сидишь у стойки бара на круглой высокой табуретке вся такая загадочная. Оригинальное начало, не правда ли?
— А он?
— Знамо дело! Он уже там, с трехдневной щетиной, мужественный, с орлиным носом, рубашка полу расстёгнута и грудь волосатая видна, воротник стоячком, глаз с поволокой, пристально смотрит на тебя...
— Один, пусть один глаз будет, а на втором пиратская, черная повязка, это так возбуждает.
— Ага, — сглотнул бес, — возбуждает, факт. Это диспозиция, пункт А, пора начинать действие, двигаться в Бэ. К тебе подваливают пьяные бандитские рожи, круглые, потные, мелкоглазые и начинают тебя лапать, прям за все места...
— Долго?
— А сколько хочешь?
— Ну пусть немного полапают, это так возбуждает.
— Ага, с полминуты, ты кричишь, вырываешься, зовешь на помощь, бросаешь умоляющий взгляд на Него. И тут Он, яко лев, кидается на охальников и в пару секунд расшвыривает их, как шмакодявок...
— Ох, а дальше?
— В зал ввалится дюжина бандитов, сообщников поверженных насильников, все вооруженные до зубов. Герой хватает тебя за руку и увлекает бегом в сторону кухни — Погоня! — твой бег на лабутенах, в развевающемся, порванном алом платье войдет в анналы мировой, классической литературы! Все опрокидывая на бегу, поваров, кастрюли, устриц, вы прорываетесь к выходу на хоз двор, где припаркован родстер Альфа-Ромео. Вы запрыгиваете, не открывая дверцы, взревёт мотор характерным звуком, машина срывается с места и набирает скорость до ста км за три секунды. Преследователи, толкаясь, высыпают на улицу, но поздно — вас и след простыл. Сверкает молния, гремит гром, начинается ливень. Не бойся, детка, говорит он низким, сексуальным голосом, нажимает какую-то кнопку и из зада родстера выезжает крыша.
— Ах, хорошо! А дальше, дальше что?
— Ваш болид стремительно, с юзами, спускается по серпантину дороги к морю, к причалу, где стоит умопомрачительная, трехпалубная яхта, дождь прекращается внезапно, Солнце выплывает из-за туч, и радуга обрамляет место действия. Он наклоняется и вопрошает: «Детка, готова ли ты идти со мной до конца?» Ах, я ждала тебя всю жизнь, ответствуешь ты. И тогда он заключает тебя в свои крепкие объятья и запечатлевает поцелуй на твоих полураскрытых губках. Подхватывает на руки, и, под аплодисменты белоснежной, корабельной команды несет тебя в роскошную каюту. Звучат склянки, и яхта отправляется в пункт Бэ. Уф-ф, ну всё, пожалуй, а, каково?
— Здорово! Только вот тема еб.. секса не раскрыта, — мрачнеет Паулина.
— Ах, Капустина, до пункта Бэ плыть неделю, насексишься вволю. А мне пора уже. Подпиши вот тут, наряд, что, мол, претензий не имеешь, кровью подпиши.
Паулина, как во сне, укалывает себе пальчик, подписывает.
— А мораль, какая мораль? — вопрошает Паулина растеряно.
— Черт бы вас побрал с вашей моралью, это не по нашему ведомству, сама думай, Капустина.

***