Анька упирается

Анька упирается, — кричит мне Анькина мать по телефону. — Але, Вера, ты слышишь?

— Елизавета Петровна, у меня раствор схватывается, — я гляжу на стену с подсыхающей штукатуркой, через пять минут я его уже не заровняю.

Вот только-только начала срезать излишки ухватистым метровым правИлом (такой инструмент типа доски), и тут звонок. Сколько раз твердила: пришла на работу — отключи мобильник, тем более среди сырого бетона слышимость никакая. Я уныло слушаю трубку и обреченно прислоняю измазанное раствором правИло к оконному проему.

— Сегодня к Аньке придет Стасик, — что есть силы кричит Елизавета Петровна, — а у того серьезные намерения. А Анька боится ему сказать, что она малярша, да к тому же только после училища. Короче, Вера, Анька не знает, что делать, и целый день воет. И я не знаю. И сил у меня нет, чтобы ее дома удержать. Она сбежать от Стасика хочет.

— Куда сбежать? — господи, ну что мы за дуры? Мужик все равно сбежит, не сейчас, так через месяц. И от малярши сбежит, и от депутатки сбежит, коли бегать любит. Анька должна прямо ему заявить: дорогой Стасик, ты приятно удивишься, но я всего-навсего малярша второго разряда.

Ну посудите сами, девочки, в конце концов, что важнее для мужика — профессия или фея? Анька еще и красивая. Ну просто невероятно. Да, умом она особо не блещет, зато старательная, ее в бригаде, между нами, на оклейку обоев ставят, хотя с ее вторым разрядом положено бетон от пыли очищать и подмазывать под подклейку газетную макулатуру.

— Вы чего хотите? — тороплю я Елизавету Петровну, — поймите ради бога, если раствор на стене схватится, мне каюк.

— Мне бы твои заботы, Вера! — кричит Елизавета Петровна и бросает трубку.

— Вот психи, — я заталкиваю мобильный в карман и прикидываю оставшийся объем в квадратах, с этой подсыхающей стеной мне работы больше часа. А потом поеду к Аньке, ну не бросать же подругу в беде.

Я вожу по мокрой стене теркой и думаю о Стасике. Красивенький талантливый мальчик, провинциальный, но уже занят сразу в нескольких телевизионных сериалах, недавно купил себе новый автомобиль и новую однокомнатную квартиру с готовой отделкой. Ни новую машину, ни однокомнатную квартиру, ни сериалов, ни бархатного голоса Стасика со счетов не сбросишь — это его козыри. А какие козыри у Аньки? Она их не видит, дурочка, не видит в упор.

И боится сказать Стасику, что она пролетарий. Ну сейчас умолчишь, так потом выяснится, и что? Надо сходить за лестницей, не достаю до верха. Лестница в соседней комнате. Черти, они капитально заляпали лестницу алебастром. Понятно — крепили маячки, а руки колотились. Сейчас все пьют, у нас бригада тоже сухой не бывает. Я ставлю лестницу и карабкаюсь по заляпанным ступенькам, хочу взглянуть на проблему Аньки сверху. Стасик не пьет — еще один его козырь. Понятно, что Стасика нужно брать. Стасик — артист, и его трудно обмануть. Ну и не надо обманывать. Анька должна сказать ему: «Я малярша второго разряда» — и точка.

Анька с матерью живет в бабкиной квартире, в центре Москвы, на бульварном кольце. Это бывшая коммуналка, из которой давно выехали все жильцы, а Анькину бабку оставили, и она стала хозяйкой огромной квартиры в шесть комнат. Анькина бабка была женой засекреченного советского разведчика, который боролся с врагами во времена холодной войны. А потом холодная война закончилась, и эти недобитые враги приходили к Елизавете Петровне и на ломанном русском языке просили продать им эту квартиру. Хорошо, что секретный Анькин дед не дожил до этого позора, иначе бы он перестрелял врагов из наградного пистолета прямо в прихожей. Возле подъезда стоит новенькая иномарка с подмосковными номерами. Значит, Стасик уже у Аньки.

Дверь открывает Елизавета Петровна. На голове у нее чалма из ткани с люрексом — «электриси», на бедрах шаль с кистями. Во рту сигарета с длинным мундштуком.

— Я курю, Вера, только ради того, чтобы молчать, — говорит Елизавета Петровна, — Анька как порох, того и гляди бомбанёт.

В комнате сидит Стасик и смотрит телевизор.

— Меня показывают, — объясняет он мне, не отрывая глаз от экрана. Красивый мальчик, жаль, если такой сорвется.

— Это какая серия? — дипломатично спрашиваю я, усаживаясь за круглый стол под старинным лиловым абажуром на медной цепи.

— Пятая серия второго сезона, — Стасик кладет ногу на ногу. У него по-детски острая коленка. — Через два эпизода меня убьют. Я сам об этом сценаристов просил. Мне через неделю нужно лететь в Бухарест, я уже подписал с румынами контракт на театральную постановку.

Вошла Елизавета Петровна с мундштуком во рту. Стала накрывать стол для чая.

— Стасик привез торт, — сказала Елизавета Петровна, — за три тысячи рублей. За такие деньги в торт просто обязаны положить маленькую баночку черной икры.

— Торт эксклюзивный, потому что сделан на натуральном агар-агаре, — говорит Стасик, — а где Анечка?

— Я за ней схожу, — я встаю и иду к Ане.

Аня стоит у окна и обрывает листья с высокого лимонного куста.

— Привет, — я сажусь на постель Ани, прижимаю к себе большого плюшевого медведя. Мне хочется хоть какого-нибудь ответного тепла, я промерзла в своем бетонном офисе, втянула сырость известкового раствора, надышалась алкидными эмалями, уайт-спиритом и скипидаром.

— Ты чего пришла? — в нос спрашивает Анька. Наревела себе спазм носовых сосудов, как при простуде.

— А ты чего ревешь? — говорю я. Анькин плюшевый мишка старается меня согреть. Но я слишком замёрзла.

— Хочу и реву, — Анька сорвала с куста последний лист. Остались голые ветки и лимончики.

— Пойди и скажи ему, что ты малярша, — я беру на себя ответственность за Аньку. Мне плохо от этой ответственности. Неблагодарное это дело. — Скажи ему всё как есть и будь что будет, ясно?

— Ясно, — неожиданно легко соглашается Анька, — пошли.

Я выпускаю из рук плюшевого мишку. Нам с ним тоскливо. К тому же у мишки оторвано ухо. Это ухо валяется у кровати и похоже на сорванный лимонный лист.

Стасик пьёт чай и рассказывает о том, как в Китае он ел вяленую крысу. Он обещает вспомнить и записать рецепт, Елизавета Петровна аккуратно затыкает пальцами уши. Со стороны выглядит как напряжённое женское внимание — Стасик счастлив.

— А, привет, — Стасик замечает Аню. — Садись, бери торт, наливай чай.

— Мне нельзя торт, — Аня блестит глазами, — иначе выгонят из агентства.

— Какого агентства? — Елизавета Петровна вынимает пальцы из ушей.

— Из модельного, мама, — говорит Анька.

— Я так и знал, что ты модель, — просиял Стасик, — тебя в Бухаресте с руками оторвут, я договорюсь. Я сдам свой билет и мы полетим вместе.

— Аня, ты никуда не полетишь, — вскрикнула Елизавета Петровна.

— Не волнуйся, мама, — Аня берёт торт и наливает большую чашку чая, — я пошутила. Стасик, я не модель, я малярша. Ма-ляр-ша! Ля-ля-ля!

— Что? — не понял Стасик. — Какая ещё малярша?

— Малярша второго разряда, — говорит Аня и откусывает огромный кусок торта. — Красим-белим.

— В смысле? — спросил Стасик. — Ты шутишь?

— Нет, — Аня кидает на стол трудовую книжку, — там всё написано.

Стасик издалека разглядывает книжку и бледнеет. Потом смотрит на часы.

— Опаздываю на запись, — он небрежно отпихивает в сторону Анькину трудовую книжку и торопливо жует остатки бисквита, — ты проводишь меня?

— Не могу оторваться, — Анька берёт второй кусок торта. — Ела бы и ела!

Елизавета Петровна сосредоточенно раскуривает косяк. Я разглядываю свои обломанные маляркой ногти. На пенсии я отращу себе когти росомахи, я молча клянусь сама себе.

— Вернусь из Бухареста — позвоню, — Стасик кланяется и боком движется к двери. — Всем привет!

— Звони, — не возражает Анька и делает Стасику ручкой.

Мы сидим и молчим. Лиловый абажур участливо разгоняет тени.

— Зачем ты врала про агентство? — Елизавета Петровна с облегчением откладывает мундштук и нацеживает себе полстакана цейлонской заварки. — Это выглядело глупо.

— Я не врала, — говорит Анька.

— Вера, я сойду с ней с ума, — Елизавета Петровна прикладывает руку к чалме «электриси».

— Я не врала, — повторяет Анька, — вон трудовая, там всё написано.

Я беру трудовую книжку. Штамп отдела кадров нашего комбината — уволена. Штамп отдела кадров модельного агентства — принята. Анька и вправду теперь модель. Я гляжу на Аньку, и мне хочется плакать. Черт, да что за день такой? — Как же я без тебя, Анька?

— Не обижайся, Верунька, — Анька встаёт и обнимает меня за плечи, — мне предложили — я не отказалась. А ты бы отказалась?

— Нет, конечно, нет, — я вытираю слёзы, — ты очень красивая, Анька. Елизавета Петровна, дорогая, я очень рада за Анну. И за вас.

Я встаю и иду домой. Меня провожают до дверей и суют на дорожку кусок торта. Завтра возьму его с собой на работу, пообедаю сладким. Я иду и несу груз взятой за Аньку ответственности. И буду нести его всю жизнь. А Анька об этом даже не догадается. Она уже уволилась из малярш.