ЛЮБОВЬ. ПРОЗА

1. Ирина Толстикова

Ника, или Как писать о любви 

Число. Месяц. Год

«Героиню мы должны уважать, а героя – любить». В моем конспекте это подчеркнуто, выделено курсивом.  Вебинар «Как писать о любви» стоил мне целых 50$, надо оправдать эту трату. Итак. Моя Скарлетт. Личная Анастейша Стил из одиозного порнофанфика. Вероника. Я снова на её странице Вконтакте. Смотрю на  аватар. Он не меняется, кажется, уже десять лет. На нем она всегда вчерашняя студентка. Сколько времени я провела, пялясь на тебя, Ника? Сначала как из окопа смотрела, потом – как учебник читают, потом – как на чье-то выдающееся произведение и, наконец, как на возможное своё. И вот я опять гляжу на аватар. Черно-белый молодой женский профиль. Темные волосы с проседью мелирования обдувает годы назад утихший ветер. На длинном тонком  носу – большие темные очки-авиаторы, подчёркивающие взгляд, полный снисходительно-материнского любования какими-то сокровищами памяти, что столь естественно для историка по склонности сердца, а не просто по образованию. Моя Джоконда, загадку которой всё не могу разгадать, но собираюсь как-то заинтриговать ею  своих читателей. «Героиню мы должны уважать». Скарлетт переедет кого угодно танком, пусть во времена войны Севера и Юга танков не было даже в милитаристских фантазиях.  Анастейша Стил – идеалистка, максималистка, девственница, что в наше время какой-то сложный фокус. А Вероника?  Я подумаю об этом ниже.

Число. Месяц. Год.

Когда я её по-настоящему зауважала, прямо «снизу вверх» зауважала? Нике  было примерно столько же лет, сколько во время фотосессии для аватарки, когда она  собрала одежду, книги и ушла  от   Кандидата Исторических Наук.  Собралась и сделала. Тот день, когда мне об этом рассказал общий знакомый, я помню ясно, как начинающий писатель помнит первую свою вроде бы удавшуюся сцену. Конечно, я не знаю, что у Ники с Кандидатом произошло на самом деле, но в моем тексте это будут его измены – для силы мотива.   Ника  шагнула широко, хлопнула тяжелой  дверью, покинув не просто любимого, но родной город, переехав из Самары в Москву. Странно, кстати, что не в другую страну – в России везде как в браке с Кандидатом.  Водка. Холод. Мат. Стихи. Жлобство и утончённость, дремучие суеверия и сложнейшие системы, мужская твердость и бабское эгоистичное самодурство, христианская любовь и полнейшая к ней неспособность, замена каким-то садомазохизмом по-достоески. Как ты думала расстаться с ним, ведь всё, что окружает нас, подпирает и питает – это как будто он? Захар Прилепин где-то писал, что пока у женщины нет мужа, у нее нет Родины. Мужская фигура в роли Родины - может быть, это будет моей «фишкой»? Индивидуальностью, позаимствованной у Прилепина... Ты, Ника попыталась тогда, много лет назад, развестись с самим Генералом Морозом, сбежав в его ненавистную Москву, настолько ненавистную, что руины Кремля украшали рабочий стол его монитора. Кстати, с тех пор, как ты здесь, в моем городе, у нас тут как-то иначе: тротуары шире, убрали убогие ларьки в лохмотьях объявлений, городские парки похорошели и подорожали, иллюминация  по ночам и праздникам ярче. Я улыбаюсь, думая о том, как в начале десятых Персефона покинула поволжского Аида, вернулась к матери-столице Деметре, и теперь здесь всегда немного весна. Наверное, стоит поразмыслить о том, нужна ли будет в финальном варианте моего текста снижающая градус пафоса шутка про Собянина, который у нас служит мэром как раз с 2010 года. «Героиню мы должны уважать».  Ника сделала то, что я бы никогда не смогла – как мне чувствовать что-то, кроме уважения, когда остывают постепенно ревность и зависть? Но мало ли, что бы там не смог автор романа, я вообще умею разве что заработать немного денег и бездарно их потратить на бесперспективную литературную учебу. Подумаю об этом ниже.

Число. Месяц. Год.

 «Сначала полюбим мы. Потом она должна полюбить нас. Обязательно полюбить нас. И тогда это будет Родина». Так ясно и легко мог сказать только Жванецкий. Но он нем и о таких, как он, лучше не думать, когда делаешь первые смешные и стыдные попытки писать самостоятельно. «….героя мы должны любить». Он появился у Ники в «семейном положении» Вконтакте где-то полгода назад. Александр Розанов, мужчина чуть за тридцать пять, «родной город – Санкт-Петербург». На аватаре – крупный план «вежливого человека» со спины. На шлеме военного – злой смайлик и надпись «Нам нужен мир. Желательно весь». Александр не выкладывает своих фотопортретов. Почему-то мне кажется, что он полузаконно поддерживает комбатантов Донбасса.  Фантазии обрели большую рельефность после того, как на его странице появился  снимок  героя Донецкой Народной Республики  Михаила «Гиви» Толстых в черной рамке. Но сколько же бойцов мышки и клавиатуры  в  феврале 2017 года отдавали дань памяти этому красивому полковнику,  которого, наверное, и царица Тамара не смогла бы убить после ночи близости... Конечно, интернет-соболезнования ничего не доказывают.  Я могу знать наверняка только то, о чем говорит профайл Александра.  А он говорит:  Александр – математик и переводчик, владеющий четырьмя языками, и тело у него тоже деятельное и умелое, если судить по  сохраненным фотографиям туристического снаряжения, страйкбольного оружия и горных велосипедов.  В публичной переписке он часто называет Нику «Птица», подчеркивая крылатость богини-тезки, а заодно носатость возлюбленной.  Вот и все, что мне дано в этой задачке имени Франкенштейна: превратить мертвое тело фактов в живого персонажа.

Число. Месяц. Год.

Полюбить героя.  За что «она» вообще любит «его», особенно вымышленного, что довольно глупо и даже безумно? Мне кажется, только за то, что «он»  умело делает то, что должен, и открытым сердцем любит сам – женщину и страну, пусть по-мальчишески, как это бывает в том возрасте, когда мужчина тревожится о своем наследии, отгоняя мысль о смерти. «Любить»…Запрещу-ка я себе это слово. В моем тексте его не будет.  Тем не менее, как же я пойму индивидуальный рисунок чувств Александра, если у меня есть только две страницы в социальной сети, связанные семейным статусом, для сбора материала? Конечно, не пойму. Домыслю. Придумаю. Вот, например, в Никином альбоме с заглавием «Позавчера» выложена фотография странной, как будто стареющей девочки лет пяти-шести с мальчишеской стрижкой и со слишком длинными для этого возраста сережками. Под снимком – комментарий Александра: «Ты невероятно похожа на неё». К комментарию прикреплен  живописным портретом красавицы с глубокими и насмешливыми миндалевидными глазами, как на несменяемой Никиной аватарке. Или, скажем его единственный фотоальбом «Птица» с одним единственным черно-белым изображением – обнажённая, стройная и носатая, в тени какой-то решетки прикрывает  груди перьями боа и  назидательно смотрит в камеру. Двумя пальцами она держит сигарету с таким видом, как будто это двоеперстие для благословения. И здесь, наверное, посыл тот же: «ты невероятно похожа на неё». Все, кого стоит заметить, для Александра похожи на его Птицу.  Все, кто похожи на неё – прекрасны. В его глазах Ника крылатая. Богиня победы. Ангел с глазами, оставшимися выше кадра. 

Число. Месяц. Год.

Нет, « ангел» – запрещенное сравнение для романа о любви, позже удалю это и  не буду иметь в виду, учитывая то, сколько земного даже в публичном общении Ники и Александра.  Есть у неё фотоальбом с иллюстрациями встреч красивых тел мужчины и женщины,  найденными, видимо, в каких-то пабликах с администрацией, не обделенной вкусом. Картинки всегда «фонят» голодным нападением любовников друг на друга, или же, напротив, пресыщенной изысканностью. У  картинок стабильно  по два лайка – его и её. Даже если мне хотелось, я не нажимала на голубенькое сердечко, никогда не оставляла под ними комментариев. Не делали этого и другие их френды или друзья, понимая, что третий – лишний даже если дело идет о лайках.

Число. Месяц. Год

Под новый год они думают  о будущем. На странице Александра закреплен текст: « Сообщаю новости. Первая – нас ждет смерть. Вторая – она еще подождет, нам так много предстоит сделать! Построить справедливое государство. Родить много-много здоровых детей. Вспомнить, наконец, самим и внушить всему миру, что Россия – великая страна, а мы – достойный её славы народ». Ника же выложила эссе, в котором она, «глупый  ватник», тревожится по поводу тотальной разобщенности, ведущей к гражданской войне. Под текстом – картинка в стиле пинап: девушка в бикини скучает и грустит,  мужчина, закатав рукава рубашки, собирает автомат. «…Героя мы должны любить». Подобно Рэтту Батлеру, мой герой будет прижимать к себе героиню в водовороте летящих щепок истории, он не позволит себе бежать от этого торнадо, начиненного шрапнелью,   даже ради спасения самого дорогого. Её выбор не мог быть другим. Не нашла бы счастья с иным мужчиной ее беспокойная голова девочки с истфака, помнящая столько колен родства, причем не только своего. А с Александром…Во сне я часто вижу Нику счастливой.

Число. Месяц. Год.

Свеча на черном фоне. Текст о дате похорон. Сначала я не поняла, что это значит. Потом поняла. Какое-то время в унынии по поводу моего владения словом придумывала хотя бы относительно неформальные, но в то же время не нарушающие личных границ слова. Отправила сообщение. Ника однословно поблагодарила. Александра больше нет.

Число. Месяц. Год.

Кристиан Грей считался погибшим пару глав, а в киноверсии «На пятьдесят оттенков темнее» минут пять. Рэтт Батлер просто закрыл за собой дверь. Всё-таки мужчина-Родина – плохая идея, особенно если это действительно мужчина. Он  слишком уязвим, он постоянно нарывается. Что случилось, Ника, почему ты опять без Родины? Я не знаю, только фантазирую. Лишь таким образом, Ника,  твои мужчины могли быть моими  – в фантазиях. Лишь так, на белом электронном листе, я откровенно говорю с тобой, ведь мы разговаривали вживую последний раз десять лет назад, когда для меня это были безнадежные дипломатические переговоры в безнадежной для меня войне. А потом мы с тобой – то во френдах, то в подписчиках, то в черных списках, то снова во френдах, но это не важно. «Героиню мы должны уважать, героя мы должны любить». Я обещаю тебе, клянусь уважением и словом, которое я себе запретила, что смерть не будет финалом. Не в этой книге. Да и нужна ли вообще эта книга? Пусть истории любви пишут победители.

Такие, как ты.

2.

«Любовь вне единиц измерения»

В Таганроге, по всякого рода делам, мне нужно было оставаться до сентября. В сентябре же, я наконец-то мог себе позволить вернуться в мою любимый «град на Неве».

Мы познакомились в интернете, не помню точно на каком именно ресурсе, но это точно был не сайт знакомств. Какой-то незатейливый комментарий, затем последовавший на него ответ, слово за слово, привёл нас к регулярному общению уже с помощью всевозможных мессенджеров.

Мы слали друг-другу фотографии, находили на них симпатичными друг-друга, обменивались видами окружающей нас природы. По фотографиям, я понял, что Саша точно была чуть выше меня, но точно определить рост человека не представлялось мне возможным. Саша говорила, что она занималась баскетболом, но назвать её по фотографиям баскетболисткой, я бы не смог. Да и вообще — имело ли в тот момент какое-либо значение то, какого мы роста?

С каждым новым днём, мне становилось всё более интересно читать её сообщения, более того, я стал их ждать: просыпаясь утром, первое, что я делал — проверял, есть ли в сети сообщение от неё.

Саша всё больше поглощала мои мысли. И по ощущениям, это было взаимное увлечение.

Постепенно, переписка трансформировалась в звонки. И да, было это весьма дорогим удовольствием для меня тогда, но о деньгах я особо не задумывался — наше общение стоило для нас в разы дороже.

Это странное ощущение, что ты знаешь человека уже очень продолжительное время, хотя по факту, наше знакомство исчислялось месяцем-другим.

Наконец, наступил сентябрь, а значит, скоро я вернусь в свой, дорогой сердцу город, к дорогому душе человеку.

— Привет! Я тоже рад тебя слышать, я уже на вокзале, сейчас заеду домой, брошу вещи и мы, наконец-то можем встретиться.

— Здорово! Это просто очень здорово, наконец-то!

Она училась в ПГУПСе (университете путей сообщений), а жила, в студенческом общежитии, в районе Сенной площади. Мы договорились встретиться у метро.

Поднимаясь из метрополитена на эскалаторе, уже перед самым выходом на улицу, я понял, что идёт дождь. Ну конечно, а как иначе, это же Петербург, но всё равно, как и любого петербуржца, во мне несгибаемо жила надежда — ну, не будет же он лить вечно, в конце концов?!

Я миновал стеклянные двери на выходе и остановился под навесом. Передо мной внизу, вся площадь, как грибница, была утыкана всевозможными раскрытыми зонтиками.

Я стал спускаться и заметил, что ряд зонтиков по высоте примерно был на одном уровне, но один из них выделялся, возвышаясь над остальными и был выше если не на голову, то на две. Почему-то я стал двигаться в направлении именно этого ориентира. И чем ближе я подходил, тем сильнее просыпалось осознание, что это — Саша.

Мы обнялись и были очень рады встрече, как будто не виделись сто лет два близких человека.

По дороге к ней, мы зашли в какой-то уличный магазинчик купить чего-нибудь к чаю. Мы шли и держались за руку, иногда просто молча улыбаясь и смотрели друг на друга с любопытством, интересом и одновременно с радостью. Да, я только во время встречи с Сашей понял, насколько же она выше меня. Я, с моим метр семьдесят (а точнее — метр семьдесят один сантиметр), казался малышом. Казалось, что это чья-то мама идёт куда-то с ребёнком и держит его за руку. Но от этой полуметровой несуразицы, нам было особенно весело и обоюдно интересно.

Мы подошли к проходной корпуса общежития. Саша попросила подождать, пока она уладит все вопросы с консьержкой. Затем вернулась и мы спокойно зашагали по лестнице вверх.

В её комнате, мы налили себе вина в большие бокалы, и наконец-то, сели рядом друг с другом, только разница была в том, что я сел на диван, а Саша рядом с ним, на пол. Но этот ход был не только забавен, но и весьма находчив — мы сразу сделались одного с ней роста и выпили первый бокал «на брудершафт». Затем возникла какая-то неловкая пауза и мне казалось, что мы сейчас поцелуемся, но в комнату постучали и мгновение позже, вошла подруга-сожительница Александры, Наташа, затем ещё какие-то девчонки её возраст, моего роста и даже чуть ниже.

Саша вскочила на ноги и уточнив у меня, не голоден ли я, последовала к импровизированной кухне, в этой их студенческой комнате.

Потом мы попили чай всей толпой, пообщались, посмеялись и поняли, что нам лучше пойти куда-нибудь вдвоём, чтобы побыть уже наконец-то одним.

Выйдя на улицу, мы направились в сторону памятника Менделееву, потом она проводила меня до метро — всё-таки дождь не мог не напрягать. Но, подойдя к зданию метрополитена, дождик прекратился. Мы стали прощаться, Саша прижалась к моей щеке и чуть слышно произнесла: «Я так не хочу, чтобы ты уезжал, я уже от одной мысли, что ты сейчас куда-то поедешь без меня, впадаю в какое-то необъяснимое волнение, в грусть, извини, если я спешу или через чур откровенна...».

Мне тоже не хотелось уезжать, поэтому мы решили ещё погулять немного. По Садовой мы вышли к Невскому, погуляв по нему, свернули в сторону грибанала (канала Грибоедова), и там, остановившись у оградки канала, я забрался на небольшое бетонное возвышение, наши губы оказались на одном уровне над уровнем моря, и мы поцеловались. Не знаю точно, сколько времени длились эти поцелуи, но подошли к метро мы уже когда заметно стемнело.

— Эх...

— Что?

— Жаль всё-таки, что Белые ночи только в июне, сейчас было бы так светло.

— Знаешь, я так рада этому дню, вообще не помню таких светлых и замечательных дней в последнее время. Ты оказался именно таким, каким я тебя себе и представляла на протяжении всего нашего удалённого общения, и я этому нереально рада!

— Ты знаешь, у меня такие же мысли и впечатления.

— Когда приедешь домой, позвонишь?

— Позвоню, когда выйду из метро. А вообще позвонил бы и из вагона, но у меня там не работает мой оператор.

— Тогда тебе нужно сменить оператора, на тот, что у меня, он везде ловит.

— Так и сделаю. Ну что, до связи тогда! И новых встреч? Мне было очень хорошо с тобой...

— Это, повторюсь, абсолютно, взаимно, — и она улыбнулась мне такой светлой улыбкой, о которой можно было бы написать отдельный рассказ, и этот её свет я пронёс всю свою жизнь, но так больше никогда ничего подобного не встретив...

3. Пересмешник

Грандифлора

У неё есть два отрицательных качества: она ужасно красивая и слишком умная. Есть ещё третье, но об этом потом.
Положительные тоже есть: я её люблю. Нет, положительных много, все и не перечислить: добрая, отходчивая, весёлая, заводная, заботливая... Просто самое главное, что я её люблю!

Она называет меня Алькой, и меня это страшно бесило поначалу. Так-то я Олег, а для неё вот — Алька. Потом её брат объяснил, что она Гайдаром зачитывалась в детстве. Ну, я понял, смирился — не самого плохого героя выбрала, хоть и с печальной судьбой. Ничего, сейчас вроде время другое, значит, и судьба другая. Нравится ей — пусть будет Алька.

Вообще, она читает запойно, я из-за неё тоже начал, хотя мне больше нравятся яхты и походы. А она, кстати, меня в этом поддерживает. Мы с ней под парусом не один раз ходили, так я вам скажу, лучшего яхтенного рулевого ещё поискать! И в лесу, в горах она как у себя дома. Поёт классно — заслушаешься!

Вообще, мне кажется, я люблю её всю жизнь, с самого рождения. Ну, и она меня.

Год назад вдруг сообщает: я, мол, замуж выхожу. Тут я бессилен оказался — сами знаете, если женщина что в голову возьмёт... Нет, я пытался отговорить. Без толку.

На свадьбе был. Жених как жених, ничего особенного: руки, ноги, голова... Не понимаю, что она в нём нашла. Я отыгрался немного, поучаствовал в похищении и выкупе невесты. Такой выкуп с этого женишка слупил — мама дорогая! Купил себе потом акустическую гитару, наконец-то. У меня только учебная была. Не то совсем. И песню для неё написал:

Я знаю, ты сейчас так сладко спишь,
Ты жаворонок, утренняя птица.
И всё-таки прошу: меня услышь.
Всё, что спою, пускай тебе приснится.

В общем, замужем она, видеться меньше стали, но я терпел. С виду она счастливая, муженёк не обижает. В гости ходили друг к другу иногда, хотя больше всё по телефону: Как дела? — Отлично! А у тебя? — Тоже всё норм...

Почти год прошёл, и тут вдруг накануне 8 марта прибегает к нам — седьмого поздно вечером — вся в слезах. Пропал этот гадский муж, с работы не пришёл, телефон не отвечает — не иначе, отмечали праздник-то, а потом...

Я, честно скажу, хоть и разозлился сильно, но обрадовался: вот, думаю, я ж говорил — все они, мужья эти, одинаковые! А её жалко, конечно. Утешаю, как могу. У меня была коробка конфет «Аркадия» — хотел ей на 8 марта подарить, её любимые — и мои, кстати, тоже. Принёс ей эту коробку. Она конфеты ест и плачет. Половину съела, но мужа нет как нет. В телефон смотрит — нет СМС; сама всё его набирает: телефон абонента выключен...

Собралась было по больницам звонить, я её отговорил — давай, мол, подождём ещё, не очень же поздно. Может, выпил на работе, не хочет пьяным к ней являться. Сейчас проветрится немного и придёт. Ну, ждём. Она конфеты ест, уже почти не плачет — дофамин там, да и я рядом. Смотрю, даже сердиться начала немного. Она вообще-то не очень сердиться умеет, но тут, вроде, получилось. Я тихонько радуюсь, хоть вида не подаю. Про себя мужа этого козлом обзываю, сам гитару взял — чего просто так сидеть. Пою ей, она подпевает, похоже, от души...

Тут звонок. Подорвалась: Да, да! Ты где?
Объяснила ему, что у нас, он сказал — сейчас буду. Ждём дальше.

А теперь — внимание, туш!

Явился этот кадр. Трезвый. В костюме. В руках — ну чисто веник, огромный такой. Пахнет, правда, хорошо. Она ему на шею бросилась, опять плачет, и смеётся, и что-то там причитает. Я, как дурак, стою рядом, смотрю на них — два идиота, не иначе, потому что он тоже чуть не плачет и что-то бормочет. 

Рассказал он, ясное дело, что случилось.
Если убрать все всхлипы и охи-ахи, вместе с его героическими завираниями, история такая.

Она как-то ему пересказывала один сюжет. Там девушка очень любила гортензии. Ну так любила, что ни есть, ни спать не могла, хотя видела их только на картинке. А в том месте, где она жила, гортензии эти не росли. Но ей жутко хотелось их увидеть хоть разок. И вот её любимый отправился эти самые гортензии искать. Короче, по морям, по волнам... Долго искал. Она даже заболела с горя — так его долго не было. А потом он приехал, привёз ей эти дурацкие гортензии, она выздоровела сразу, они весь сад гортензиями засадили и жили долго и счастливо.

В общем, сказки — сказками, но втемяшилось незадачливому мужу нашему, что надо к 8 марта и себе — то есть жене любимой — найти гортензии. Полазил в Интернете, посмотрел, как выглядят, и пошёл по цветочным магазинам. Аккурат 7-го числа. А там, понятное дело, накануне праздника не то что гортензии — вообще всё сметают. За мятыми тюльпанами и засохшей мимозой очереди!

Идёт он, значит, не солоно хлебавши, домой. Подарка-то нет! И тут — вот оно, счастье! — напротив городской администрации клумба. С гортензиями! Ну, у него крышечку-то и сорвало: огляделся по сторонам, хотел сразу букет набрать, потом одумался. Ещё светло было, люди ходят. Сел на лавочку и думает: как стемнеет, будем брать. Телефон выключил, на всякий случай: врать жене нехорошо, а объяснять не хотел — сюрпри-и-з! Ну и заодно, чтобы не спалиться, когда на дело пойдёт.

Дальше он со всеми подробностями рассказывал, как ползал там по клумбе, маскировался, Большой Змей — площадь-то перед администрацией прожекторами освещают. Охрана, опять же, да ещё и патруль время от времени объезжает дозором. Час, говорит, просто лежал в кустах. Потом ещё почти час тоже лежал, уже с букетом. А потом его взяли. Как уж он там объяснялся — фиг его знает. Повезло, что накануне праздника дело было. Менты — они ж тоже люди, многие женатые. Не отобрали у него этот веник, смысл-то? Уже всё равно сорвано, да и немного он набрал — три кустика, просто они здоровущие, гортензии эти. Но протокол выписали — мол, штраф с тебя, придурка, причитается. А сейчас беги к жене, пока она все морги-больницы не обзвонила или к другому не ушла. Он и побежал.

Я слушал-слушал... Вот же козёл, думаю. Да если бы я знал, что она так эти гортензии хочет, я бы... Но мне-то она ничего такого не говорила, хотя почти обо всём рассказывала. Мы с ней очень похожи, любим одно и то же, но вот о цветах как-то не разговаривали. Да и какие это цветы? Кусты, честное слово. Не понимаю я её. Хотя, может, она просто рассказ про любовь ему пересказывала, а он, дурак, всё буквально понял. У нас, мужчин, такое случается.
Попили мы чаю с оставшимися конфетами. Жалко, конечно — я ж ей хотел подарок сделать... Но она не расстроилась — у неё теперь и муж, и эти гортензии. Попросила, чтобы я ей спел песню — ну, ту, которую для неё сочинил.

А хочешь, расскажу тебе о том,
Как молчаливы ночью птичьи стаи,
Как совы с тихим шелестом летают,
И как о них болтаем мы с котом...

На самом деле, я не признался, что для неё, просто сказал, что новая песня. Ей очень понравилась. Я говорил уже: нам почти всегда нравится одно и то же.

Потом они домой ушли.

Да, я обещал о третьем недостатке сказать. Не знаю, недостаток это или, наоборот, достоинство.
Если кто не понял — она моя тётушка. Сестра моего отца. Очень младшая. Я люблю её с самого рождения, как и она меня. Нежнейшей и чистейшей — Платон отдыхает! — любовью. Очень хочу, чтобы она была счастлива, и не только 8 марта. А мужу её я бы рога поотшибал — как вспомню её слёзы...

У меня тоже свадьба скоро. Но моей невесте гортензии совсем не нравятся — специально спросил.

4. Ольга Орляцкая

Седые мухоловки

Убираться в туннеле было нетрудно, просто надоедало. Микроклимат этой полости был таким, что уборка ничего не меняла, просто позволяла передвижения. Иначе дрожжевой мох захватывал пространство целиком, продолжая саморазмножение.

Трудиться ему помогали модульные аппараты типа «Мухоловка». Жёлто-зелёные пасти истребляли тучную мошкару, всё чаще «пуская слезу». На кратких стоянках под ними накрапывал горюче-кислотный дождик просачивающихся химикатов. Все они вместе были немолоды, даже проседь сверкала на них одинаковая.

Её он заметил давно, хотя туннель пропускал неисчислимость в каждую его смену. Но она держала в руках веер! Иногда счастливый веер невероятностей заносил её в этот туннель из множества параллельных.

После третьей встречи он ждал. После четвёртой — надеялся, запас самого зелёного мха из новорожденного... После пятой один из аппаратов подобрал её веер. А их ржавенькую бригаду срочно перебросили на зачистку хранилищ от «пьяного бурака», заплетающегося ботвой на чистом спирте. Колоссом смесительной гибридизации и плодом отчаянной любви кормовой свеклы и дикого хмеля.

Вернувшись в туннель, он не узнал его! Мшистые стенки внушительно побурели, словно силились напомнить уборщику о черепаховом гребне, подверженном старению. При отсутствии должной обработки такой гребень со временем морщил покровы, пигментировал, ветшал, будто весь панцирь естественно доживал свой век в одном обломке. (Откуда-то он это действительно помнил.. В привычном для состояния «после» анабиозе думать он давно отвык, но веер принёс с собой промежуточную информацию — о чём-то между взмахами. Жаль только, не о том, что происходило «до».) Пока не забыл, набрал желтушного мха, где посвежее и без грибковых поражений, и отправился помогать модулям, не справлявшимся с новыми факторами. Слизнями, прирастающими друг на друге облачками-барашками, роящимся гнусом и неизвестными хмурыми паразитами, на которых не действовали никакие кислоты.

Когда туннель снова заработал, он заметался, что не узнает её без веера! Но узнал безошибочно. Она несла цветы, качающиеся шарики. Он бросил ей веер.

Вот о цветах уборщик ничего не знал. Ни до, ни между, ни после. Чувствовал — не его тема. Поэтому даже из убережённого от всех невзгод двухцветного мха он сделал то, что понимал. Стесняясь до невозможного, украдкой показал поделку модулям. Почти бесцветная уже агрегатная станция взволнованно замерла, на промежуток-взмах, и поехала бороться дальше, оставляя широкие слёзные дороги текущих механизмов.

К седьмой встрече он был готов. Вот веер запорхал в постоянной теперь пробке на входе. Уборщик остановился, оглянувшись на модули, призывая их разделить неповторимое величие момента. И подскочил в конвульсии. Туннель стряхивал бляшки мха, покрывая аппараты. Туннель осыпался. Рушился. И он вспомнил то, что было «до». Как он был умнейшей клеткой отличного мозга, сколько работал, пока не перегорел, не начал забывать.. Однако сейчас, внутри закупоренного сосуда, история не имела цены. Важен лишь промежуток. Гребень в её волосах, порхание веера. Яркий блик перед бельмом. Она, ждущая за туннелем.

Согбённый старец с белой головой поспешил к ней. Выбросил, распрямляясь, самопальный букетик. Седые мухоловки из пожившего мха легли на монумент окончательно ослепших аппаратов.

5. Наталия Лазарева