А сегодня утром мне захотелось кого-нибудь убить

А сегодня утром мне захотелось кого-нибудь убить. Я лежала в постели и думала о своем желании. Я старалась расщепить его на лучинки, как неподатливое полено, настрогать из него тонких спичек и осветить сумрак своих низменных инстинктов.

Я смотрела на потолок, откуда мне улыбались хищные лепные птицы. Я благодарила судьбу, которая сделала меня маляршей-альфрейщицей. Это не ремесло, это искусство, потому что мои самодельные алебастровые птицы были воплощением добра и зла одновременно. Их глубоко вдавленные зрачки излучали жар, иссушающий мою влажную глиняную душу, душа звенела и растрескивалась паутиной желаний.

В моей квартире-студии повсюду моя самодельная лепнина. Со стен свешиваются гладкие до маслянистости змеиные головы, углы щерятся зазубренными пиками, а откосы окон усеяны мертвенными большекрылыми бабочками с точеными ножками. Меня окружает холодный застывший мир, который капризно просит у меня живой горячей крови. Итак, нужна кровь.

Я поднимаюсь и принимаю решение. Нужно убить старуху. Старухи доверчивы и медлительны. Можно просто присесть рядом на лавочку и, посетовав на погоду, проткнуть старуху заточенным шпателем. У меня есть отличный узкий шпатель для оконных выемок, он пробьет старуху, как ссохшуюся монтажную пену. И старуха даже не удивится, ощутив в себе кромку моего шпателя. К острой грудной боли слева старухи давно привыкли.

Я отгоняла морок, я пила кофе и надеялась, что ужасное желание пройдет само по себе, но чем сильнее я приходила в себя, тем сильнее хотелось воткнуть сверкающий шпатель в воображаемую старуху, в которую я уже отчетливо вглядывалась. Это была грузная бабка с волосами цвета серебристой стали и сальной сажи под широким костяным гребнем, тяжелыми покатыми плечами под растянутой кофтой и с тепловатой жидкой кровью, разбавленной рассолом чайного гриба.

Я вышла во двор. На скамейке сидела старуха. Грузная, с сажистыми волосами, покатыми плечами и байковых тапках разного цвета. Я села рядом, нащупывая в кармане заточенный шпатель.

— Вот ироды, каким они цветом песочницу детям выкрасили, — сказала старуха и показала полной рукой в сторону детской площадки, — или вон качели. Как могильная ограда. У меня ноги не ходят, я бы сама перекрасила, а пусть и на свою пенсию.

— И в какой цвет перекрасили бы? — отстранённо спросила я.

— А разбеленным колером, — сказала старуха, глянув на меня краем слезящегося глаза, — цельным будет простовато, я раньше-то колера составляла — ахнешь. Особенно с воском, с ним торцовка всегда лехше. Сколько я всего перекрасила маляршей, и всегда меня руководство ругало, а потом хвалило. Ругало и хвалило.

— И меня часто ругают, — сказала я, — а потом хвалят. Альфрейщица я.

— Соображаешь, значит, в этом, — кивнула старуха, — а я теперь сижу тут без дела, смерти жду.

Старуха закашлялась, и ее живот тяжело закачался, напоминая раздутый лошадиный

— Хорошо платят-то? — старуха вздохнула и привалилась спиной к стене дома.

— На сдельной я, — я разжала руку, и шпатель провалился дальше в карман, — лепнину делаю, свои клиенты, даже очередь.

— Не люблю лепнину, — сказала старуха, — мертвая она, холодная.

— Мне пора, — сказала я.

Дома я набрала ванну, легла в теплую воду и ударила себя шпателем в грудь. Над ванной, на потолке, вилась каменная виноградная лоза, покрытая бесцветным лаком.

— Вот тебе моя кровь, — прошептала я виноградной лозе и закрыла глаза.

Я знала, что лоза надо мной медленно розовеет сахарной спелостью, капля по капле, капля по капле. Белые бабочки наливаются цветом топленого молока, а лепные птицы из моих убийц снова становятся моими друзьями.

Я знаю, что завтра проснусь здоровой и полной сил. Выпью обжигающий сладкий кофе и спущусь во двор перекрашивать песочницу и качели. Я сделаю на них объемную аэрографию, у меня есть веселые французские шаблоны, именно для детей. Надо только подумать, кто поможет мне нести небольшой, но тяжелый компрессор, и куда я спрятала стаканчики от пистолета-распылителя?

Я снова счастлива!