Жабка

— Лет тридцать с лихуем назад ехал я в польской электричке, они там между городами тоже ходили, типа, из Вроцлава в Краков и такие, знаешь, с купе, вроде, но места сидячие. И поляк там один с женой со мной в этом купе был. Здоровый такой мужик, дальнобойщик, лет пятьдесят ему было. А баба его — глаза такие, навыкате и этот, как его, зоб, кажется, называется, когда вот тут висит так вот. Вот, Крупскую себе представляешь? То же самое, но круто утрировано. И он её ласково так: «Моя жабка». Ну, мы с ним чего-то там за жизнь тёрли, я по-польски могу немного, и он каждый раз, когда про неё, вот это «моя жабка». Вид, если честно, вот, как раз лягушачий какой-то.

— Ну да, если Крупская с выпученными глазами...

— Вот. И, наверное, у меня на лице что-то такое появилось на эту «жабку», что он вдруг сунул руку ей за пазуху и достал какой-то документ. Ну, корочки такие, знаешь, с фотокарточкой, ещё чёрно-белой. А там, вот, актриса, которая «Завтрак у Тиффани», как, блин, её?

— Которая с мундштуком?

— Ага.

— Офигеть!

— Ну да. Так вот, одно лицо. Такие же глазки, носик тонкий и даже причёска похожая. Убил бы за такую. Я на него посмотрел, а он помрачнел как-то, жену обнял, поцеловал и говорит: «Базедова болезнь, курва». А я ж молодой, дурной ещё был, сразу в самое главное не въехал.

— А куда тут въезжать?

— Понимаешь, любил он её и для него она всегда была, как на той фотографии. Он её другой не видел просто. Потому и она на «жабку» не обижалась. Такая семейная подъёбка традиционная. Вот, как он её тогда приобнял, я на всю жизнь запомнил, но понял, только, когда сам стареть начал.

— Ну да, и бигус, курва, только из её рук есть хочется.