Я всегда была уверена...

Я всегда была уверена, что главное женское счастье таится в нашей мечтательной фантазии. И примеров этому сколько угодно. Я никогда прежде не слышала про пианистку Консуэло Веласкес, которая сочинила мировой любовный хит «Бэса мэ мучо»:

«Я прошу, целуй меня жарко, так жарко, как если бы ночь нам осталась одна».

А вдохновилась авторша «Бэса мэ мучо» фортепианной сюитой из оперы «Гойескас», созданной под впечатлением от картин Франсиско Гойи. Вы офорты «Капричос» помните? Про человеческие пороки? Ну или серию «Ужасы войны»? Вот объясните мне, как женская фантазия Консуэло Веласкес смогла ощутить трепетный любовный жар на синеватых оттисках офортной доски Франсиско Гойи, протравленной кислотой?

И я приятно этим поражена.

Может, это и нескромно, но во мне, как в Консуэло Веласкес, плещется бездонное море фантазии. Я всё время наблюдаю себя в совершенно различных образах, словно родилась актрисой. Этим, конечно, никого не удивишь, все женщины — актрисы, но не все актрисы — малярши.

Нет, в первую очередь я, конечно, малярша, но во вторую-то я точно актриса. И могу сколько угодно играть роль, если почувствую в понравившемся мне мужчине понимающего толк режиссера.

Две недели назад я познакомилась с архитектором. Мы отделывали банковский особняк, заказчик был богатый, с причудами. Крышу они захотели золотую. Чтобы в лучах солнца горела. Стеклянные стены, зимние сады, фонтаны. И мне всё время было интересно, кто же все эти украшения, всю эту причуду архитектурную придумал, что за художник? Наверное, это очень интересная творческая личность, которая всё знает и всё может. Ну, действительно, он прямо не банк построил, а изысканный дворец с висящими садами Семирамиды. Сплошь и рядом колоннады, пилястры, кариатиды, портики, лепнина. Кто этот волшебник?

И вот иду я как-то со склада, ходила за сетками для шлифовальной терки, и тут слышу сзади приятный мужской голос:

— Извините, девушка, как вы считаете, если над правой дверью заложить розовый десюдепорт, это не утяжелит общую симметрию?

— Чего? — говорю и оборачиваюсь.

— Я очень рад, что мы с вами одного мнения, — с признательностью говорит мужчина за моей спиной. И руку деликатно протягивает: — Я Константин Завьялов-Корбюзье, архитектор в пятом поколении.

Мужчина внешне интересный, хотя немного старомодный, бородка аккуратная, уложенные темные волосы с легкой проседью, умные глаза. И очки у него специально похожи на пенсне, стилизация называется.

— Очень приятно, — говорю, — а я Вера. И дворец мне ваш очень нравится, необыкновенный прямо во всем.

— Дворец как дворец, а вот финтифлюшки на нём действительно оригинальные, и все мои, авторские, — говорит Константин, — я специалист по финтифлюшкам.

— А разве есть такие специалисты? — удивилась я. — По финтифлюшкам?

— А как же, — Константин даже присвистнул от восторга, — вот смотрите, я беру стандартную коробку и начинаю навешивать на неё малые архитектурные формы. И, между прочим, эти малые формы стоят очень больших денег. Это я вам, Вера, по секрету говорю, как своей единомышленнице. Вот вы сказали, что вам нравится этот дворец, это прекрасно! Я в нём использовал очень оригинальное барокко. Это барокко с примесью индуистских элементов, характерных для старых португальских колоний в Индии, например, на Гоа. Вы были на Гоа?

— Нет, — сказала я, — но про барокко немного слышала.

— А и бог с ним, с этим барокко, — беспечно сказал Константин, — а давайте сегодня вместе поужинаем? Я предпочитаю русскую кухню и всем своим друзьям советую отличный ресторан на набережной, прямо на стрелке. Там меню императорской кухни, их шеф-повар настоящий chef de cuisine, простите мой анжуйский диалект, а по вечерам у них играет тапёр.

— А я сегодня занята, — с невольной грустинкой говорю я.

Ну куда я с такой головой пойду в ресторан? И одежду нужно подобрать, я редко куда хожу.

— Жаль, — Константин Завьялов-Корбюзье тоже заметно грустнеет и вежливо делает шаг назад, — но надежду на ужин сохраняю.

— Это уж вы как хотите, — говорю я.

А по правде-то, мне ужасно жаль отказываться, хотелось бы насладиться разговором с таким необычным художником, поскольку я до замирания сердца люблю все эти финтифлюшки, за волшебную неповторимость, за творческую фантазию, за блаженство полёта, нет, не передать мне, как я сильно это люблю, слов не хватит.

Вернулась домой, стою под душем и думаю: ну и ладно, что нет у меня дорогих нарядов, нет блеска и лоска, но главное моё счастье таится в фантазии. Я же актриса. Я могу взяться за любую роль, могу воплотиться в любой образ и поэтому могу выглядеть очень и очень загадочно. А мужчину привлекает загадка. Ему интересно заглянуть за кулисы, ему хочется увидеть тайну, которую я могу разыграть как по нотам. Я выключаю воду, выхожу из душа и сажусь перед зеркалом. Беру ножницы, гребень и фантазирую.

Первым делом я распускаю волосы. Они мне по плечи. Можно нанести на кончики пенку для укладки и накрутить наружу феном. Получится романтическое облако. Но пенки у меня нет, а фен у соседки снизу, она тоже малярша, и она вторую неделю им оконные рамы сушит, хочет подкрасить на зиму. Волосы придется резать. Жаль, но это даже здорово, что я начинаю с такой жертвы. Эта жертва не даст мне струсить и попятиться от встречи с архитектором — поздно, когда волосы уже отрезаны.

Я отхватываю волосы и без сожаления отбрасываю их ногой в сторону. Получается по-царски небрежный жест. Жаль, меня не снимают в кино. Красивая обнаженная женщина изящно отбрасывает ножкой отрезанные пышные волосы. Какая жертва! И никто-никто не видит. Ах, Константин Завьялов-Корбюзье, вы были бы сейчас горды собой, правда? Ох, как горды моим поступком во имя ваших внимательных и умных глаз.

У меня вдруг появляется ощущение, что я крепко выпила. Фантазия творит чудеса, она и накормит досыта, и напоит допьяна, вот только любовь она мне ничем не заменит, ах-ах. Потому что любовь нужно отвоевывать у неприступных и самовлюбленных мужчин, как отвоёвывают драгоценное сокровище, которое они всячески оберегают от посягательств кочевых амазонок с луками и острыми стрелами любви. Тут я начинаю нести какую-то глупость и истерично хохочу.

Успокоившись, я укладываю укороченные волосы с затылка вперед, развожу в банке старый мёд (сойдет вместо укладочного воска) и убираю чёлку набок. Получается ощущение, что голова аккуратно вынута из урагана, волосы торчат в разные стороны, очень первобытно и сексуально. Нет, ерунда. Я иду в душ и промываю липкие пряди горячей водой.

Так, начну сначала. Пусть прическа будет непринужденной. Я начесываю чёлку, она отлично прикрывает лоб, сверху брызгаю рыжим лаком с блестками. Это детская девчачья игрушка, лак смывается обычной водой, но на вечер его хватит. Зато крапинки рыжины придают облику дискотечную живость. Нет, нет и нет. Не хочу. Я смываю лак, решено, я буду пацанёнком. Я манипулирую ножницами и гребёнкой, ощипываю пальцами кончики волос, направленных вокруг лица. Бархатные контуры волос жутко молодят меня и сужают черты. Я симпатичный пацанёнок, работа окончена.

На следующий день перед сменой я натягиваю на голову оранжевую строительную каску. Еле нашла в прорабской одну оранжевую, там были только белые каски, для начальства, когда оно приезжает на объект. Нашла одну, правда, слегка погнутую, не иначе кирпич на неё свалился. Ничего, это даже лучше, кирпич два раза на одну каску не упадёт.

Мне каска от дождя нужна. Небо хмурое, того гляди дождь пойдет — и хана моей прическе. С зонтиком на стройке не принято. Ну как это с зонтиком? В одной руке бидон с краской, а в другой зонтик? Смешно и думать. Проработала весь день в каске, мы фасад штукатурили, а вечером обнаружила, что потеряла где-то гладилку. Она пластиковая, очень удобная, розовая, прелесть. Хожу ищу и слышу за спиной:

— А я вас, Вера, в каске не узнал, — восхищенно говорит Константин Завьялов-Корбюзье, — но по фигуре вас ни с кем не спутаешь, я это вам как художник заявляю.

— А что в моей фигуре такого исключительного? — спрашиваю его как бы между делом.

У меня фигура такая, если можно так сказать, сбитая. Женщине на пользу сбитость. Сбитое тело всегда устойчиво. И одежда сидит как влитая, без складок. Я вещи на рынке покупаю, китайские, но смотрятся они на мне как фирменные, девчонки не дадут соврать. И вообще, мужчинам нравятся сбитые женские тела, им приятно, когда тело как бы пригнано, сколочено, отстругано, ошлифовано и уже под лаком.

Если я и нескромна, то только потому, что правдива. А для чего скрывать убеждения? Если скрывать свои мысли, то и садиться писать про себя не надо, мало ли вранья на свете? И кстати, откровенность — это не болтливость. Можно над ухом трещать целый день и оставаться непонятым, а можно услышать всего пару фраз — и вот он, живой человек, ясный и понятный.

— Я, Вера, столько женских натур написал, пока учился ремеслу, — Константин Завьялов-Корбюзье прямо очень серьёзен, — что отлично разбираюсь во всех достоинствах и недостатках женского тела. Ваше, Вера, стоит дорого!

— Вы что, Константин, купить меня хотите?

А что такого? Я же в образе пацанёнка, и задираться мне положено по роли.

— Нет, шедевры принадлежат народу, — говорит Константин Завьялов-Корбюзье и с грустью улыбается, — а жаль.

— Ничего подобного, — говорю, — я принадлежу сама себе.

— Сними, пожалуйста, каску, — Константин протягивает руку.

А рука у него загорелая и крепкая. И пахнет смесью ноток цитруса, бергамота, яблока и смородины, и еще едва уловимой ванилью. Отбиваться нет сил. Или нет желания, неважно.

Константин стягивает с меня каску и застывает.

— Вера, вы прелесть! Боже, какая стрижка!

— А какая? — я осторожно поправляю волосы. — Просто решила покороче.

— И правильно решили, — Константин смотрит на меня пронзительным взглядом.

— Для разнообразия, — добавляю я зачем-то.

— А пойдем шары катать? — весело предлагает Константин и смешно надувает щеки, изображая шар. — Ты была когда-нибудь в боулинге?

— Ни разу, — говорю я. — Только мне домой нужно, ненадолго.

Константин берет такси, мы подкатываем к моему дому, он остается в машине, я взлетаю на свой этаж. Жаль, гладилку я так и не нашла. И теперь уж не найду, кого-то я своей гладилкой осчастливила. Господи, ну о какой ерунде я сейчас думаю?

Я быстро ополаскиваюсь, переодеваюсь и выхожу к Константину в шифоновом темно-синем платье в белый горох. Платье фалдит и нежно гладит мои ноги в белых босоножках с ремешком на щиколотке.

— Богиня, — шепчет Константин, и мы едем в боулинг.

Платье у меня не длинное, я стесняюсь наклоняться, и поэтому учёба катать шары идёт туго. Краем глаза я замечаю повернутые ко мне головы окружающих мужчин. Господи, ну чего они уставились? В зале нет ни одной женщины в платье, все женщины в брюках. А я не люблю брюки, мне, если честно, малярские штаны и на работе надоели.

Потом, после игры, мы ели суши и пили сладкое вино, похожее на сливовый сироп. Суши — это подсохшие бутерброды из риса, а начинка может быть любая, но обязательно из морепродуктов. Суши мне понравились, потому что это не еда, а финтифлюшки. Константин и правда мастер финтифлюшек. Это так здорово, я просто купаюсь в нежном, как рисовая мука, облаке счастья.

Константин расплачивается и провожает меня до трамвайной остановки. Он хочет проводить до дома, но я возражаю, и Константин, улыбаясь, не настаивает.

Мы стоим на трамвайной остановке и целуемся. Сто лет не целовалась. А целуется Константин сдержанно, без дурацких слюней и хамского языка. Он тихо касается моих щек своими прохладными губами, и мы словно шепчемся, а не целуемся. Это так интеллигентно, что я просто таю. И свои руки он ниже моей талии не тянет.

— Смотри, звезда летит, — говорит Константин.

Я поднимаю лицо, и он снова целует меня в губы. Я не отталкиваю его. Я ему верю. Константин обнимает меня за плечи и ведёт по тёмному бульвару. Мы опускаемся на широкую прохладную лавку с изогнутой спинкой, и Константин осыпает меня поцелуями, словно забрасывает цветами.

Я окончательно теряю голову и уже не понимаю, что допустимо, а что нет. Пахнет скошенной травой, и я легко улетучиваюсь в свою далекую молодость, когда в огромном стогу сена целовалась с деревенскими парнями. Только целовалась, и больше ничего.

Чтобы ни в кого всерьез не влюбиться, я приходила к стогу сена каждый раз с другим кавалером. Кавалеры дрались в кровь, и победитель потом целовал меня распухшими от драк и поцелуев губами. Это было последнее мое лето между окончанием училища и работой в бригаде.

А потом стог подожгли, и никто не знал, кто это сделал. Но сделал тот, кому досталось мало моих поцелуев. А мне не было жалко, мне было смешно, и пора было уезжать в новую неизвестную жизнь. Прошло много лет, но воспоминание об этом засело в моей памяти, в моих губах и пальцах. А сейчас я снова это проживала благодаря Константину.

Мы встречались с ним три недели.

— Ты похожа на счастливого ангелочка, — сказал мне Константин, снова и снова подхватывая меня на руки. — Ты летишь, летишь.

— Я лечу, — я смеялась, ощущая за спиной настоящие крылья. Фантазёрка.

Мы ездили за город, катались на лодке, пили кофе на открытой веранде конного клуба, скакали на лошадях. И некому было сжечь тот стог, чтобы остановить мою сумасшедшую любовь.

— Я украшу банковский особняк счастливым ангелочком, похожим на тебя, — Константин нежно целовал мои закрытые глаза.

Мы лежали на огромной кровати в его доме, болтали и пили коньяк.

От нахлынувших чувств я не выдержала, соскочила с кровати и закружилась в танце в его сорочке, сверкая голыми коленками. Константин любил мои коленки. Он меня всю любил.

— Завтра возвращается из отпуска моя жена, — сказал Константин, внимательно изучая коньячную этикетку, словно видел её впервые, — и нам с тобой, Вера, придется расстаться.

— Расстаться? — Я все еще кружилась и ничего не понимала в том, что он говорит. — А надолго?

— Как чудесно ты танцуешь, и вообще, ангелочек, ты просто прелесть, — сказал Константин, возвращая бутылку на пол у кровати, — отвечаю на твой вопрос, Вера, мы расстанемся навсегда, поскольку я женат, услышь меня, пожалуйста.

— Я услышала, ты сказал, что женат, — я перестала кружиться. — Ну и что? Я же не собираюсь за тебя замуж.

— Вспомни, Вера, сколько времени, сколько счастливого времени мы с тобой проводили вместе, — нараспев сказал Константин, — во всех этих ресторанах, музеях, вернисажах, галереях? Ну как я объясню жене своё долгое отсутствие?

— Откажемся от всего этого, кроме свиданий, — сказала я, — мне нужен только ты.

— Нет, Вера, прости, — сказал Константин, — прости, я грешен, у меня есть увлечения, как у любого художника есть свои слабости, но они никак не касаются моей семейной жизни. Тебе легко рассуждать, ты свободна и можешь делать всё, что заблагорассудится. А я не могу, прости!

— А раньше мог?

— Ты жестока, — огорчённо сказал Константин, — ты думаешь только о себе, я зря трачу время.

— А раньше тратил не зря?

Константин смотрел на меня с незнакомым мне сожалением и молчал. Наверное, так хозяева смотрят на курицу, которую долго кормили, к которой привыкли и которой благодарны за утренние омлеты, и вот теперь её нужно зарубить. И мысленно для них эта ощипанная курица уже лежит в суповой кастрюле.

Я стала одеваться. Ходила и искала колготки, юбку, босоножки — это было унизительно.

— Не торопись, Вера, выпей, успокойся, — миролюбиво сказал Константин, — жена прилетает только утром, мы можем куда-нибудь сходить, в ресторан, в театр, просто погулять по городу.

— У меня дела, — с трудом выдавила я.

Меня колотило, зубы стучали. Я не хотела плакать при Константине. Я не могла застегнуть собственную юбку. Пришлось просить Константина. Он ловко задернул молнию и обнял меня сзади. Я вывернулась и молча ушла.

Дикая любовь — это сорняк, который трудно выдрать. Она прорастает сквозь душу длинными корнями, как и положено настоящему сорняку. Дикую любовь нужно выдергивать, пока она крепко не зацепилась и досуха не высосала распахнутую душу. Выдергивать и отбрасывать далеко-далеко, чтобы её сорные семена не закинул обратно случайный ветер. Дикую любовь нельзя приручить, это несбыточные фантазии, которыми так искренне я гордилась, да, я гордилась, потому что я глупая малярша-актриса.

Всю ночь я выла и царапала штукатурку. Я обломала ногти. Я стояла под ледяным душем. За присест съела огромную банку мёда, которую собиралась растянуть на всю зиму, но моя зима наступила раньше, чем я думала.

Прошел месяц. Я тащила в особняк банку пластификатора для раствора, хорошо, что у банки есть ручка, иначе не поднять. И тут появился Константин.

— Вера, а ну-ка посмотри наверх, — весело подмигнул он. — Тебе нравится?

— Что нравится? — я остановилась и подняла взгляд.

На фасаде особняка беспечно мечтал лучезарный ангелочек, еще утром его там не было.

— Согласись, что этот ангелочек просто твоя копия, — сказал Константин, восторженно взмахивая загорелой рукой с бронзовым оттенком. До меня донесся знакомый аромат цитруса, бергамота, яблока, смородины и едва уловимой ванили. — Смотри, я ему даже твои волосы сделал, мальчишечьи. Прелесть, да?

— Ты отказался от меня, — сказала я, — ты меня бросил.

— Милая моя Вера, — сказал Константин, взяв меня за плечи, — я архитектор малых форм, понимаешь? Малая форма — это моя любимая тема, это мое призвание, это мой талант.

— А при чем тут я?

— Ты, Вера, мой ангелочек, моя малая архитектурная форма, — сказал Константин, — семья — это большая архитектурная форма, а ты — малая. Ты, кстати, моя самая дорогая финтифлюшка, я над тобой трудился, я отдал тебе свои силы и время. И ты была счастлива всё это время. Ведь правда?

— Да, — у меня дрогнули губы.

— Ну вот видишь, — сказал Константин, — потому что я гений малых форм. Чего ты молчишь? Неужели тебе не за что сказать мне спасибо?

Я взяла банку с пластификатором и ушла работать.

До вечера я красила в этом сказочном банковском дворце перила. Лак был едкий, канадский, я измучилась. А вечером, когда отделочники ушли, я открыла в особняке фасадное окно.

Летающий ангелочек был сразу под подоконником. Я взяла кельму, высунулась наружу и срубила ангелочка со стены. Образовалась огромная дыра, на которую у меня ушло ведро цемента. Зато получилось ровно, словно ничего и не было. И больше никогда не будет!

«Я прошу, целуй меня жарко, так жарко, как если бы ночь нам осталась одна».

Финтифлюшки всё это, вот что!