Седьмое марта

Седьмое марта. Вечер. Завтра у меня обычный день — мы с мужем решили, что гендерные праздники нам ни к чему. Но сегодня полнолуние. А в полнолуние меня обычно заносит. Бросаю семью на произвол судьбы и отправляюсь на прогулку — куда глаза глядят.

Для начала они привычно глядят в сторону метро. Иду против потока — поток растекается по спальным районам, а меня, наоборот, понесло в центр. Тетки, тетеньки, бабушки и девочки (попадаются даже дамы) — все принаряженные, приукрашенные, глаза блестят. Цветы практически у всех: у кого в авоськах, рядом с продуктами, у кого в нарядном бумажном пакете, вместе с подарком, кто-то нежно прижимает букет к груди, иные несут небрежно, на отлете, чтоб не капало на пальто. В обёрточной бумаге, в газетке, в целлофане, в торжественной неудобной упаковке — кругом эти чортовы цветы. 

В вагоне то же самое — куда ни плюнь, весна и торжество мужской галантности. Женщины сидящие, не сознавая своего счастья, тупят в женщин стоящих. Женщины стоящие висят на поручнях, цепляясь чуть не зубами — в руках-то цветы! Из мужчин стоят в основном гастарбайтеры и студенты. Мужчины сидящие (попадаются интересные экземпляры) в большинстве своем глазами воткнулись в текст — кто печатный, кто экранный. Которые не воткнулись, сидят, широко растопырив руки и колени — берегут брюки от цветов и цветы от нависающих дам для дам своих, домашних.

Мне повезло — я сижу. Слева здоровенный дядька читает настоящую книгу — толстую, глянцевую — и периодически, переворачивая страницу, тычет мне локтем в бок. Справа хрупкая девочка-фея аккуратно прижимает к пальтишку чахлые розочки — крашеные в зеленый и посыпанные блестками. У ее мальчика, очевидно, дурной вкус, но ей это пока невдомек. Подсохшие краешки лепестков, дешевая целлофановая обёртка. Пальчиком без маникюра водит по привядшим цветкам, рассеянно смотрит на них — или вглубь себя — с нежностью и немножко с печалью. А над взъерошенной головой вьются почти видимые бабочки — ярко-голубые с золотыми искрами. Я ей немножко завидую и стараюсь не задеть по инерции, когда получаю очередной тычок слева.

Сверху нависает Дама. С букетом, разумеется. Дама в шубе, ей жарко, она сдувает налаченную прядь со взмокшего лба и возмущенно смотрит на девочку. Девочка не замечает. Дядька с книгой тоже не замечает. Но Дама на него и не смотрит. Открываю рот, чтобы предложить ей подержать букет, но она взглядывает на меня презрительно и снова вонзается глазами в девочку. Ах, ну да, я ж без цветов. Закрываю рот. И вообще, мне выходить.

У эскалатора стоит мальчик. Мальчик стоит. Весь такой независимый, типа, просто так тут стоит, никого не ждет. Почему-то оглядываюсь — в заднем кармане у мальчика роза. Одна, но приличная. «А это вам, доктор».

В переходе три мужика в рабочих комбинезонах уже отмечают. Виски из горла пьют. Недешевый. Молодцы. Где-то даже герои.

Выхожу на воздух. За мной — два хипстера и хипстерка (хипстерша?):

— Понимаешь, если я куплю ей даже двадцать юбок, она все равно захочет еще блузку.

Тоненький довольный хрюк.

— А ты купи ей сразу блузку.

Тоненький возмущенный хрюк.

— Вот, видишь, она уже недовольна. К блузке все равно понадобится двадцать юбок.

Тоненький подтверждающий хрюк.

— Тогда купи ей просто штучку, а шмотки пускай сама себе покупает.

Возмущенное рычание и общий хохот.

Ускоряюсь от греха подальше.

Навстречу — школьники. Девочки держат в руках по гвоздичке и крайне недовольны этим фактом. Мальчики ржут. Девочки возмущенно выговаривают мальчикам за отсутствие инициативы — почему всё они должны придумывать даже в женский день. Мальчики снова ржут. Девочки обижаются и берут мальчиков под руки. Чинно направляются неизвестно куда.

На крыльце торгового центра хорошо одетая женщина лет сорока, ослепительно улыбаясь, со всей дури лупит тремя тюльпанными букетами тощего юношу лет двадцати. Юноша вьется вокруг, покорно принимает удары и что-то быстро говорит. Еще один такой стоит рядом. Вся группа время от времени издает довольное хихиканье. Крошево тюльпанов летит в народ.

По магазинам бродят офигевшие мужики. В одном из бутиков дяденька в дорогом пальто выпрашивает у продавщицы с густой маской тоналки и красной помады на лице скидку, обещанную к празднику, но продавщица объясняет, что скидки только для владельцев карты. А дяденька владеет дорогим пальто. А картой не владеет. Не владеет вот. И скидки ему не полагается. Карту можно, но скидка только на следующую покупку. Маска непроницаема для дядькиных человеческих эмоций. Она устала. У нее завтра праздник. А сегодня смена, и все просят скидку. Дядька еще немного канючит, потом вздыхает, уходит не прощаясь. Продавщица смотрит ему вслед. Без ненависти. Вообще без ничего.

В «Детском мире» другой дядька, под полтинник, смотрит на куклу за восемь тыщ и повторяет: «Такая фигня.... Такая фигня...» Потом растерянно оглядывается на относительно дешевое розовое прочее, беспомощно смотрит на меня — я поспешно отвожу взгляд и ретируюсь. Действительно, фигня.

В магазинчике белья тетка за сорок с усталыми глазами, в скособоченной шапке, заплетающимся языком спрашивает у продавщицы чулки, белые, под пояс. Продавщица мерит ее презрительным и слегка удивлённым взглядом, но тетка погружена в транс и ничего не замечает. Продавщица долго и нарочито медленно роется на полке. Наконец, выкладывает на прилавок что-то кружевное и белоснежное. Тетка смотрит и спрашивает, сколько. Три, с апломбом говорит продавщица. Тётка лезет в сумку, достает купюру, кладет на прилавок и начинает запихивать кружевное в авоську, из которой торчит мимоза (на работе подарили, ага). Не пересчитывая, сгребает в карман сдачу, разворачивается, чтобы уйти. Продавщица меняет выражение лица на крайне любезное и медовым голосом спрашивает: «Может, из белья что-нибудь посмотрите?». Тётка останавливается, разворачивается, тусклым взглядом обводит витринную роскошь и произносит: «Нет. Устала, мерить неохота».

Возвращаюсь в метро. В переходе груда тряпья и четыре ноги — спят, обнявшись, бомж и бомжиха. Рядом — две пустых бутылки из-под дорогого ликера. Кто, как говорится, празднику рад, тот уже накануне тово. Ликерчиком. Жить мы стали определенно более лучше.

Вагон пуст. Читаю «Иствикских ведьм». Входят трое — две смуглые черноволосые девицы с горящими глазами (цыганки, похоже) и их бабушка. Садятся напротив. Бабушка в центре. Открывает сумку, начинает рыться, шевелит губами зловеще, девицы жадными взорами впиваются в сумкину глубину и напряженно следят за бабкиными пальцами. Бабка извлекает из сумки газету, и все трое принимаются внимательно ее читать. Закрываю «Ведьм», закрываю глаза, сплю.

Чуть не проехала! Спасибо цыганкам, выходили — задели, разбудили. Соседки, значит.

Почти у дома попадается знакомый сантехник — заходил как-то кран чинить. Он быстро шагает в сторону метро, куртка нараспашку, длинный шарф небрежно намотан — чисто Остап Ибрагимыч! Из телефона, который Сантехник держит прямо перед собой, по громкой связи несутся истеричные женские вопли. Четко и спокойно он говорит в трубку: «Не ори. Скоро буду. Сейчас к Саньку заскочу, оставлю ему инструменты и буду. Я в метро уже. Целую». Выключается. Кладет трубку в карман. Нервно стирает со щеки виртуальный поцелуй, неприязненно взглядывает на меня. Мчится дальше. Инструментов при Сантехнике не наблюдается. Зато в воздухе тает тянущийся за ним шлейф противных сладких духов.

Вокруг ночь — ледяная и прозрачная. Небо шелковое. На нем — круглая серебряная Луна.

Однажды, давно уже, тоже седьмого марта, я сбежала с корпоратива. Брела с вялой мимозой под такой же вот луной сквозь толпу счастливых, сплошь счастливых женщин с букетами от любимых, а не от начальства. Каждую ждал счастливый вечер, и счастливое утро, и счастливая дальнейшая (а может быть, даже вечная) жизнь, а меня — дежурный звонок: «Сегодня и завтра не могу, ты же понимаешь!». Я понимаю — жена и дочери. Он, конечно, вот-вот разведется, и мы обязательно будем вместе. Но это потом, когда-нибудь. А в понедельник после праздника он опять приедет с роскошными лилиями, которые я выброшу на следующий день — от запаха лилий ужасно болит голова. 

Жизнь моя казалась мне безвидной и пустой. Под безмятежным лунным светом праздник вокруг был почему-то еще более невыносим. Я положила мимозу на лавку возле метро и пошла домой пешком. Тихими темными дворами. Телефон я выключила. И завтра тоже не включу. В моей жизни никогда больше не будет никаких цветов. Тем более лилий. Это я себе обещаю. Луна улыбается и шепчет: все наладится! Я ей, конечно, не верю. И потом, дома, долго плачу в подушку — почти всю ночь.

Господи, как давно это было! Как будто не было! «А я тебе говорила!» — серебряным светом смеется Луна.

***

Тихонько открываю дверь — чтоб не разбудить своих. Но спит только дочь. На кухне муж, на столе омлет, празднично украшенный зеленью, помидорками и колбасой. Никаких цветов — все как я люблю. Мы ужинаем, потом долго пьем чай, смотрим в окно на мягкий лунный свет, болтаем. Строим планы — дочке скоро год, жизнь только начинается.

И не важно, какое сегодня число.