Тёмные тайны и авторская капитуляция Максима Семеляка

(Максим Семеляк. Средняя продолжительность жизни. М., Альпина нон-фикшн. 2025)

Современная боллитра представляется мне порою зомби-апокалипсисом – противоестественным и кривобоким шествием, с судорожными движениями, подволакиваниями нижних конечностей в попытках прямохождения, скрюченными хваталищами. Шаркают мэтры – но бывшие вместилища их исчезнувших душ истлели и покрылись паршой, а челюсти разражаются костистым кастаньетничаньем: «Цацки! Цацки!» Рядом снуёт юркая зомби-мелочь, надеясь поживиться объедками. Иногда это малопочтенное сборище гадит буквопродуктами. Но нечистоты свои за собой подбирает, чтобы потом выгодно поменять их как раз на цацки – главный смысл и усладу своего зомбачьего Dasein (здесь-бытия, если по Хайдеггеру).

И вдруг среди этого цацкобесия вдруг мелькнёт человеческое лицо. И не знаешь – верить-нет? Чувствуешь себя (если продолжать образ зомби-апокалипсиса) Брюсом Кэмпбеллом, единственным положительным фигурантом трилогии «Зловещие мертвецы», которого дурит зомбачиха, прикидывающаяся его подружкой. Брюс плачет, но бьёт ей по тыкве, кажется, топором. Великая сцена.

Но лицо перед нами – определённо человеческое. Не боллитровская харя.

Рассматриваемое сегодня полиграфическое изделие представил Максим Семеляк – рок-журналист. Когда-то в нулевые он достаточно клёво писал в журнале «Афиша» про музыку. Собственно, в Москве тех лет было два крышесносных издания – это газета «Лимонка» и журнал «Афиша».

Про книги в «Афише» писал Лев Данилкин – мой тогдашний неосознанный кумир. Он обладал невероятным словарным запасом и любую ахинею мог преподнести так, что ты мчался за буквопродуктом, не с последними деньгами даже, а взявши взаймы. И потом, жадно впитывая буквы, ты понимал, что мчался в магазин и занимал деньги зря, что держишь в руках абсолютнейшую лажу. Но как виртуозно умел преподнести её Данилкин – человек безусловно уникального таланта! Многие исчадия сегодняшней боллитры, включая многих седовласых лауреатов, именно его сладкословию и

 

ОБЯЗАНЫ СВОИМ ВЗЛЁТОМ

Сегодняшняя гранд-дама критики (не будем уж по именам) хвалит не виртуозно, малым словарным запасом. Рекомендует скупо, как в вотсапе пишет, не факт, что ознакомившись с самим текстом.

А Данилкин был – совсем не то. Он все эти восхваляемые буквопродукты – действительно читал, находил в них глубины и измерения, о которых сами авторы, думаю, не догадывались. А ещё он умел занаркотизировать читателя словами. Сделать так, чтобы читатель получал от текста удовольствие на грани физического. Очень редкие писатели таким умением владеют. А Данилкин им не просто владел, а жонглировал.

Лишь однажды на моей памяти его прорвало от чудовищности обозреваемого текста. Это была рецензия на какой-то несносный роман, кажется, Владимира Шарова. Там было буквопонаписано что-то такое, что даже у добрейшего Данилкина – рвануло. «Что в рот, то и на бумагу», – и как-то ещё интересно обложил он лауреата.

И спустя какое-то время этот властитель дум пропал с радаров. Догадываюсь, что выгорел. Ведь труд литературного критика – ужасен своим собственным, непостигаемым простецами, ужасом. Он убивает веру в человечество и литературу. В итоге Данилкин прочитал все 52 тома собрания сочинений Ленина, написал его биографию в ЖЗЛ, взял за неё гран-при «Большой книги» и исчез. Что он делает примерно с 2018 года – мало кто знает. Я тоже не знаю.

Но тут раскрываю издание Максима Семеляка и вижу, что пропавший критик – вот же он! Литературный редактор нетленки от коллеги. Хороша же должна быть нетленка, если у неё в редакторах – этакий лауреат, позаслуженнее многих прочих. Жив, курилка!

Нечаянная радость критика. Хотя и нерадость тоже. Потому что если в литературных редакторах – такая вот тяжёлая кавалерия, простому зоилу-штафирке тут делать решительно нечего. Или есть?

Впрочем, давайте-ка

 

ВЕРНЁМСЯ К АВТОРУ

Как-то мы его незаслуженно задвинули на периферию, хотя главный герой обзора – всё же он. Максим Семеляк, как я уже говорил, – музыкальный журналист. Притом, крупного калибра. Один рок-идол как-то мне говорил: «Есть, Лёвка, лишь два журналиста, умеющие писать про музыку – это Семеляк и ты».

Сам я, конечно, не считаю, что умею писать про музыку. Но уже, согласитесь, немало. Плюс у Семеляка издано две книги: первая – про группу «Ленинград», вторая – про Егора Летова. С ним он вообще дружил, какие-то легенды ГрОб-движения рождены именно Семеляком.

То есть, вполне непорицаемая творческая биография, может быть, даже годная для возведения в культ. Но зачем такого хорошего человека понесло в боллитру?

Такое же ощущение, чтобы вы понимали, возникало в 90-лохматые, когда огнедышащий австралийский демон Ник Кейв растёкся в сладеньком дуэте с Кайли Миноуг. Или когда на сцену фестиваля «Песня года» выходила группа «Ленинград». Или когда в давние нулевые «Гражданская оборона» вдруг стала принимать участие в клоунских радиочартах, соревнуясь не пойми с кем и проигрывая гладкошёрстным паренькам, что поют про ресницы.

Должен быть какой-то резон – вот как рассудил ваш покорный. Явно неспроста боллитровская орда пополнилась таким интересным юнитом. Какая-то всё же загадка кроется в появлении на прилавках этого полиграфического изделия. И мы дойдём, храбрецы, и до формулировки собственно загадки, и до её предположительной разгадки. Пока же просто констатируем некую энигматичность.

Но настало время

 

ЗАГЛЯНУТЬ ВНУТРЬ

Первым делом вашего покорного притянул к себе раздел «Благодарности». Спасибо одному, другому, третьему. И вдруг мелькает знакомое имя – Игорь Дудинский. Вот этого дядечку Лев Валерьевич умеренно хорошо знавал. Правда, дядечка этот умер уже три года как. Отсюда вывод – текст, как минимум, представляет из себя долгострой. То есть, он начал писаться ещё в те времена, когда Дудинский был жив.

В тексте наш общий знакомый выскакивает два раза – в начале и в конце. В начале герой просыпается с похмелья, вязко думает про «сферы внутреннего согласия».

«Одной из таких сфер была квартира в соседнем доме, где проживал Дуда – последний мистик-краснобай черной московской богемы, на закате лет занимавшийся исключительно возлияниями и воздыханиями. Однако визит к нему имел все шансы затянуться на сутки, а сегодня делать этого было нельзя».

И тут нельзя не согласиться, храбрецы. Я не так много бухал с Дудинским, но три-четыре эпизода имели эпический размах и непредсказуемые повороты сюжета.

Когда я прочитал про Дудинского я понял ещё одну вещь – я когда-то с этим автором знакомился. Было это в апреле 2008 года, на концерте Einsturzende Neubauten. Такой небольшого роста пацанчик, по типажу – вышедший из подросткового возраста панк, душа сомнительной компании. Тоже про «Дуду» вещал, и такими же примерно словами. Что делать – погуглил фото автора. Трудно сказать: он, не он, много времени прошло. Бликсу я хорошо отпечатал в памяти, а из публики всяких оболтусов – роскошь запоминать. Вот и смазался. То ли он, то ли нет. Хотя, думаю, что тот самый. 

Но давайте объявим мораторий на мемуары, а обратимся к тексту, тем более что рецензия – не резиновая, а букв в нашем распоряжении остаётся всё меньше.

 

О ЧЁМ ЗДЕСЬ?

Итог ли перед нами профессиональной деятельности музыкального журналиста за много лет? Нет. Может, это антология эпизодов общения с различными рок-идолами? Тоже нет. Энциклопедия растленных нравов московской богемы? И снова нет, хотя уже теплее.

В общем, начинается всё по-фолкнеровски: с того, что герой-повествователь 33-х лет на Ваганьковском кладбище роется в чьём-то захоронении и выкапывает до поры неведомо чью урну с прахом.

«Со стороны моя активность, очевидно, показалась бы несколько нетипичной, однако же такой стороне совершенно неоткуда было взяться – тем гаснущим майским днем некрофланеры мало интересовались этой частью Ваганьковского кладбища».

Такое начало, в принципе, роднит препарируемое нами с не лучшими образцами автофикшна: у Сухбата Афлатуни, как мы помним, героя на старте сжигали на костре, а у Ромы Декабрева герой и вовсе вещал из-под скальпеля патологоанатома. Ну, а здесь – в могиле порылся. Причём среди бела дня, и на Ваганьково. При этом герой поразительным образом не волнуется – не озирается, не паникует, не спеша «некрофланирует» по кладбищу, удивляясь «полусмешной фамилии Спиженковы». Как будто не совершил ничего незаконного.

Но давайте не будем длить эту загадку. Будут интереснее. Где-то ближе к концу выяснится, что герой действовал законно. Просто кончилась оплаченная аренда дорогущего Ваганьковского места, и герою сказали: или выкапывайте свой прах, или продляйте договор. Как-то так. Не знаю, бывает ли такое на самом деле, но не удивлюсь, если да. Думаю, что вряд ли такой монстр, как Данилкин, пропустил бы через себя откровенную лажу.

Но движемся дальше. Дальше герой бухает, смешивая джин с водкой:

«Джин полировал сивушные рельефы, а водка гасила духовитую можжевеловую парфюмерию – в результате возникал вкус чистого отсутствия, сродни удаляющейся подруге с прямой спиной».

Утром герой отправляется в некий пансионат, где каждое лето отдыхал ребёнком с родителями. Там он – перейдём на повествовательный галоп – тоже бухает, знакомится с сомнительной молодёжной компанией, бьёт стёкла в номере, извиняется, общается со странными людьми: лодочник-каратист, поп с уголовным бэкграундом, разговорчивые фээсбэшники. Вот, в общем-то, и вся событийная канва. Артхаус, как он есть.

Если вы ищете захватывающего потока событий, то вам явно не сюда. Если выражаться в терминах гидрологии, то перед нами не река, а озеро, переходящее в болото. События идут по кругу, вязко и топко. Не случайно почти всё действие происходит на озере.

Особенно невыносимо начало – где-то до середины. Это, безусловно, испытание читателя на терпение. Почти полное отсутствие диалогов, ауторефлексии героя. Иногда и вовсе – «что вижу, то пою»-style. Это и перечисление вывесок из окна электрички, и наблюдения за надгробиями, и краткое содержание подшивки журнала «Крокодил» за 1976 года, и всякие тому подобные спецэффекты.

Возникает странное ощущение, вполне возможно, ускользнувшее от замыленного взгляда автора и его редактора –

 

ИЗ ТЕКСТА СЛОВНО БЫ УДАЛИЛИ НЕСУЩУЮ ОПОРУ

Действительно, ко второй части конструкция романа более-менее выстраивается. Во всяком случае, текст уже можно назвать романом. Какие-то события, пусть и вялые, но всё же следуют одно за другим. А первая часть – перечислительно-назывательный хаос. И только.

Словно бы ампутировали важную часть текста. Которая бы объясняла события и, в конце концов, держала бы их на себе.

То же касается и любовной линии. Она какая-то недоделанная. Герой знакомится с девушкой Анитой в пансионате. Анита – наследница всего этого хозяйства от дедушки, бывшего директора. Хочет всё здесь перестроить по-современному и модному. Вяло спрашивает совета у явно модного героя. Тот занимается с ней безответным петтингом при помощи пальцев, а потом заявляет ей:

«Да правило всего одно – не спать с женами мудаков».

Конечно, у героини есть официальный бойфренд. Чем-то смутно неприятный. Но почти не фигурирующий в тексте. Но мы, вместе с героем, его за что-то такое смутное не любим. В общем, очень странная любовная линия. Как будто из неё тоже изъяли какой-то важный смыслонесущий и всё объясняющий фрагмент. Это уже загадка, но её условия пока ещё не ясны. Но скоро всё прояснится.

Был бы перед нами обычный премиальный графоман, мы бы списали на криворукость и лень. Но нет. Перед нами – птица более высокого полёта. И причина такой странной аберрации восприятия в чём-то другом. Не в криворукости, которой, кстати, и нет.

Что спасает повествование – это кристальной чистоты русский язык. Вот реально очень хороший. Есть и тонкость наблюдений:

«У них был вид вполне востребованных, но все же как будто недавно освистанных людей – уже авантюристы, еще не проходимцы».

В порядке и образы:

«К обеду народ собирался ответственнее, чем к завтраку. Вилки с ложками сами липли к ним, как к провинциальным экстрасенсам».

Не банальны описания:

«Я не назвал бы это лицом в строгом смысле слова – скорее бесплатно скачанный скринсейвер, что-то неброское и убаюкивающе-фрактальное текло и переливалось, а под всем этим тлел очаг непродуманных последствий».

Описания похмелий не менее незаурядны:

«От мутных снов и схожей яви подушка стала скользкой и казалась даже отвратительнее, чем собственно голова, на ней лежавшая».

В общем, вы поняли. Русский язык тут есть, и высокого качества. По нынешним временам уже немало.

Единственное, что хочется отметить – для блеска не хватает иронии. И мы видим демонстрацию фокусов и приёмов, не слагающихся в цельное блестящее шоу. Но это уже требования по максимуму, конечно.

Я бы ещё сколько-нибудь с удовольствием поцитировал, но букв в нашем распоряжении осталось исчезающе мало, поэтому

 

ПЕРЕЙДЁМ К ГЛАВНОМУ

К загадке текста.

То, что он – старый, я понял практически сразу. Действие происходит в мае 2008 года (собственно, месяц спустя после того концерта апостолов немецкого индастриала). Где-то тогда текст, как минимум, начал писаться. И дописывался все эти почти семнадцать лет, что ли? Но нет. Такого впечатления нет.

Если бы он дорабатывался и шлифовался – не случилось бы такого момента, как несбывшиеся прогнозы. Вот злободневный для 2008 года пассаж про министра обороны Анатолия Сердюкова:

«Впрочем, насколько я знаю, Сердюков в армии-то служил, и это произвело на него столь тягостное впечатление, что на реформы он не поскупится. По крайней мере в том, что касается очеловечивания службы. (…) Смысл в том, чтобы проводить совместные учения с НАТО и продавать оружие. (…) То есть, готовимся, по сути, не к войне, а к переделу и крышеванию».

Как видим, не сбылось. Может быть, автор хотел показать нам образ мысли человека 2008 года? Может быть.

Но перейдём к моментам, скажем так, онтологически-эмпирическим. Вот смотрите, начали вы писать большой роман в тридцать три года, долго писали, и вот вам почти пятьдесят. За всё это время с вами произошло – что? А то, что вы каким-то образом поумнели, набрались какого-то опыта, стали о чём-нибудь рассуждать, проявляя признаки мудрости. Но в тексте этого нет. Никаких рефлексий с точки зрения эмпирики. Никаких заигрываний с собой-прошлым из дали 2025 года. Никаких полутонов и намёков на будущее.

А это значит что? Наверное, то, что роман и был дописан тогда же. Вот году в 2008-м, самое большее 2009-м. И с тех пор вмешательств не испытывал.

И тут у нас возникает логичный вопрос:

 

А ПОЧЕМУ ОН НЕ БЫЛ ОПУБЛИКОВАН?

Он что – плохо написан? Вовсе не плохо. Таким острым и афористичным языком можно резать на прозрачные куски колбасу твёрдых сортов, что вы.

А что же могло не понравиться редакторам 2008 года? Ведь мы помним, что в эти времена каких только словесных поносов не выходило. И мы всё это читали, и расхватывали, как горячие пирожки. Что, Семеляк хуже них, неназываемых? Так лучше! На порядок!

Так в чём же дело? Что могло продержать роман в столе почти два десятилетия?

Может быть, некое фрондёрство? То, что нельзя было сказать в президентство Медведева, а стало можно только сейчас? Я вас умоляю. В те времена чего только не писалось, а медиа-поддержка моментально возносила фрондирующих авторов в премиальные эмпиреи. Так что, если бы Семеляк написал что-то условно смелое, он бы уже был вознесён и обласкан цацками. Не то, сами видим. Ложный след.

А секрет я вам скажу – где. Помните, чуть раньше я говорил, что из текста словно бы убрана несущая конструкция, что любовная линия – хрома и непонятно. Вот, храбрецы, именно здесь и порылась собака. Именно здесь и прячется

 

ОТВЕТ НА НАШ ВОПРОС

Чуть прираскрою карты. Смотрите, что было на странице 81. В кафе пансионата герой знакомится с молодёжью – двумя парнями и девушкой (да, в которую потом полез пальцами и необъяснимо отверг). И вот они общаются, новые друзья зазывают героя в баню, тот не идёт. Потом шарахается по холлу, видит необъяснимых призраков, потом не может заснуть вот по какой причине:

«Где-то на соседних ветвях напряженно квакал соловей – странные, конечно, он издает звуки, все-таки он более лягушка, нежели птица. Я слушал его гогот до тех пор, пока мне не стало казаться, что по нему, по соловью, мне тоже кто-то пытается дозвониться».

Галлюциноз, несомненно, зачётный. Но смотрим дальше. Как говорил классик: «А что это у нас в карманцах?» Герой нащупывает в кармане «свернутую в трубку тысячу». Далее, по принципу «что вижу, то пою», следует описание купюры:

«В номере я брезгливо разгладил порочный казначейский рулончик и впервые пригляделся к дизайнерскому решению – храм, дерево, еще храм и фигура с надписью «Ярославль», медведь с топором – судя по цвету денег, там находился изумрудный город…»

Интересное описание. Но переходим к выводам.

Автор явно рассказывает нам не всё. Отлистываем назад – нет, никаких манипуляций с купюрами. А значит – что? Значит, эту сцену просто вырезали.

Ну, правильно, законодательство. Но сразу исчезла, считайте, целая линия. И характеры героев пропали, и любовь стала непонятной. В общем, перед нами

 

ТЕКСТ-КАСТРАТ

Узнайте, храбрецы, что чувствовали ваши родители в кинотеатрах СССР на любовных сценах.

В этом, думаю, и причина в-столе-лежания текста. Была какая-то сцена употребления неполезных субстанций. Что-нибудь в духе вечно модного Ирвина Уэлша.  Но к ирвин-уэлшеству наше книгоиздание не приспособлено. Сцена, догадываюсь, была крута даже для беззубого 2008 года. Всем была памятна горькая судьба Баяна Ширянова, который недолго побыл королём продаж, а потом оказался отовсюду выпнут. И, догадываюсь, что автору предлагали вырезать и опубликовать. Но там наверняка было что-то важное, концептуальное. Автор – ни в какую, очевидно, не соглашался.

А сейчас, выходит, капитулировал. Я не могу сказать – правильно он поступил, или нет. Может, деньги срочно понадобились. Всё ведь бывает. Или на премию замахнулся. Но это мы узнаем, когда обнародуют лонг-листы той же «Большой книги».

Такие вот загадки прошлого на полке «Новинки».

До новых встреч.

#новые_критики #максим_семеляк #средняя_продолжительность_жизни #альпина_нонфикшн