А в прошлом году мы ремонтировали дом на окраине

А в прошлом году мы ремонтировали дом на окраине. Обычная пятиэтажка, ободранная, потемневшая, с рассохшимися швами. Называется такая «французский» проект, у нее балконы по два столба подпирают, стены панельные, а подъездное крыльцо украшают две громадные рыбы на бетонных шарах. Краска на рыбах выцвела, но не облезла — рыба синяя, а хвосты красные.

Перекрытия в пыли и паутине, ржавые стояки в хомутах с резиновыми латками, под ногами песок прямо стеклянный от чердачной духоты, скрипит под ногами.

— Дышать нечем, — Наташка толкнула окошко, стёкла из трухлявой рамы выпали, хорошо, мимо руки.

— Тихо, дурёха, я знаю старые чердаки, одно тронешь, всё тут же рядом обрушится, и пошло по цепочке, а потом завалит и засыплет, не вылезешь.

— До чего тихо-то, — Наташка высунулась в окошко, — красота, Верка, летать охота, и чтобы земля подо мной закрутилась, как глобус.

— Давай кран поищем, — я взяла ведро и пошла вдоль труб в поисках вентиля. Из-под ноги выпорхнул голубь, — господи, ну напугал!

— Опля, а это голубка, — Наташка быстро прижала птицу к оконной раме, — гляди, сытая какая, ах ты блондиночка.

— Ловко ты её, — я удивилась Наташкиной сноровке, — как кошка.

— А я и есть кошка, — Наташка звонко пощелкала белыми зубками, — я всё делаю быстро, и милуюсь, и дерусь. Мы же её съедим, да, Вер?

— Чего? — не поняла я.

— Не чего, а кого, голубку эту, кого же еще, — Наташка деловито оглянулась, — ведра у нас с тобой есть, воду из труб накапаем, костерок из мусора запалим, а еще я за бутылочкой слетаю, ты коньячок-то как, употребляешь? Тем более, что обратно нас до завтра и не ждут.

— Ага, не ждут, — я надела рукавицы, — это с чего же?

— С того, что мы объект осматриваем, ясно? — Наташка дурашливо помахала мне рукой с оцепеневшей в ней голубкой, — а чердак был запертый, и полдня мы ключ в конторе искали, а потом осматривали, а в доме четыре подъезда, и все ключи разные, пойди найди нужный, так что никто нас не ждет, Вер, ты только подержи её, пока я за коньячком летаю, а потом вернусь и быстренько ей все перышки и подергаю.

— Да не собираюсь я никого держать, — сказала я, — отпусти её сейчас же!

— Нет, Верка, не отпущу, — Наташкино лицо сделалось серьезным и даже злым, — я ничего и никогда не отпускаю, что поймала — то моё, поняла?

— И понимать ничего не желаю, — я протянула руку к Наташке, — отдай, ты слышишь меня?

— Не отдам, поняла? — Наташка схватила птицу за шею, — я ее сырой съем, ты видела когда-нибудь, как сырое мясо едят, еще теплое? А я сейчас покажу тебе, Верочка, это совсем не страшно, это очень даже весело, сейчас увидишь!

— Так, давай по-другому, — я перевернула ведро и уселась на него сверху, — давай спокойно поговорим.

— О чем? — Наташка усмехнулась и поцеловала голубку в клюв, — что, лапочка, страшно тебе? И правильно, что страшно, потому что ты попалась. А коли попалась — жди худого, так уж жизнь устроена, поверь мне на слово.

— А с чего это она должна тебе верить? — усмехнулась я, — ты что, попадалась? И когда ты это только успела? На вид про тебя такого не скажешь!

— Я-то? — Наташка засунула голубку за пазуху и уселась в оконном проёме. Достала из кармана семечки, мне отсыпала, — я попадалась, Вера, еще как попадалась. Я, Верка, денег по-скорому хотела срубить, дурища сельская, ну и пошла танцам учиться, ускоренный выпуск. Понятно, что там за учеба, нас к шесту даже не ставили, толкались в группе, как стадо коров, чтобы хоть немного движения ухватить. А в выходной развезли по ночным барам, а там даже до танцев дело не дошло — сразу под мужиков уложили, и пойди вякни — я им деньги за обучение должна была, за костюм эстрадный, перья, стринги, туфли эти, за еду и выпивку, в общем, нужно было отдавать. Это, по-твоему, я не попалась?

— Ну и отдала бы, — сказала я, — устроилась бы на другую работу и отдавала бы частями.

— Перья у костюма были белые, — сказала Наташка, отвернувшись в окно, — как у этой вот голубки, и ум такой же, голубиный, взлетела, чтобы вырваться — да поздно, хвост зажали. И съели, с потрохами, живую и горячую.

— Ты деньги отдала? — я достала бутылку с минералкой, всегда её с собой ношу, — воду будешь?

— Давай, от семечек горло дерет, — Наташка протянула за водой руку, и я разглядела шрам на запястье. Как я раньше-то его не видела.

— Не-а, не отдала, — Наташка пила воду мелкими глотками, как голубка, — я в столицу сбежала, затерялась. Вот работаю тут уже третий год, пока жива. А хочешь, Верка, я тебе станцую? Нас там чему-то же учили. Вон видишь стояк водопроводный, чем не шест? Хочешь?

— Дурдом какой-то, — я отвернулась от Наташки, что за день такой? Все ведь нормально было, и вдруг посыпалось. Я же говорила, что стоит на чердаке что-то задеть случайно, и начнет падать одно за другим, завалит и засыплет.

— Эй, Верка, я тут, — Наташка стояла на краю крыши, в руках у нее билась голубка, — а ну выбирай, я или она?

— Ты что творишь, дуреха? — я высунулась наружу, — там ограждение ржавое, оно не удержит.

— А и не надо, — Наташка продвинулась к краю, железо прогнулось, старые листы разъезжались из проеденных замков, — зачем голубкам ограждение? Расправим крылья и взлетим, или я или она, тебе, Верка, выбирать. Ну? Считаю до трёх! Раз!

— Ты! — крикнула я.

— Ладно, — Наташка отодвинулась от края и вернулась к окошку, протягивая мне голубку, — на, отрывай ей голову.

— Ты совсем сдурела? — выкрикнула я.

— С чего это? — усмехнулась Наташка, — я же спрашивала, я или она, ты выбрала меня, а не её, она попалась, а я нет. Научить тебя голову отрывать?

— Не надо, — я нащупала в кармане складной нож, хорошо, что дома его не вынула, — давай мне её!

— Смотри, Верка, если обманешь, вон краешек крыши рядышком, — глаза Наташки светились каким-то адским пламенем, она протянула мне голубку.

Я взяла ее и услышала, как отчаянно бьется птичье сердечко. Наташка смотрела на меня уже откуда-то из космоса. Я раскрыла лезвие и, зажав птичью голову в кулаке, полоснула себя между пальцев, брызнула кровь, птица испуганно забилась.

— Гляди, — я подняла измазанную кровью птицу, — видишь?

Наташка легко спрыгнула внутрь чердака. Я отбросила голубку в сторону, ударила Наташку своим измазанным кровью кулаком, повалила на пол и остервенело придавила сверху. Потом схватила её голову и заорала прямо в ухо с бусинкой серёжки: «Слушай же меня, стервозина, если ты сейчас рыпнешься, я тебя этим ножом проткну, ясно? Ясно?»

— Ясно, Вер, ясно, — застывшее маской Наташкино лицо вдруг дрогнуло, она зашлась плачем.

— Ладно, прекрати, — я выпустила Наташку, усадила её у стенки и опустилась рядом. — Обошлось же, ну и не хнычь.

— Погоди, — Наташка разодрала свою косынку и перевязала мне руку. — К врачу нужно.

— Заживет, — отмахнулась я, — не впервой.

Мы сидели молча, не было сил говорить. И желания не было, всё уже сказано. А между нами ходила голубка и клевала рассыпанные по полу Наташкины семечки. Голубка была похожа на перемазанную краской маляршу, потому что кровь — это тоже краска, только очень дорогая.