Нарисуй мне солнце

Посвящается Марии Кривоноговой

 

Из темноты в свет факела выплыла стена, и я замер. Пытаясь уговорить себя, что это мираж, я, наверное, долго стоял, тупо уставившись на неё. Но глаза не обманывали: протянутая рука упёрлась в холодную породу. Ведя по ней ладонью, я прошёл сначала влево, потом вправо. Трёх шагов в одну сторону и пять в обратную хватило, чтобы убедиться: к стенам туннеля, давно казавшимся бесконечным, добавилась третья преграда. Я приподнял факел: и до потолка теперь можно дотянуться рукой. Оборачиваться было страшно. Неужели Кирилл был прав?

 

***

Поёживаясь от пронизывающего ветра, я стоял на полубаке и пытался разглядеть на горизонте, хоть что-то непохожее на бесконечную гладь чёрной воды. Ничего. В очередной раз разочарованно вздохнув, я перевёл взгляд на небо, которое не уступало морю в мрачности. Всё та же единственная звезда. Почти не светит и совсем не греет, но хотя бы даёт силы верить, что моя надежда не напрасна.

Так было и вчера, и неделю, и месяц назад. И давным-давно, когда я поднялся на эту палубу, чтобы добраться туда, где светит солнце. По-моему, мне кто-то говорил, что оно тоже Звезда. Раньше я видел его сам. Но теперь мне не хватало ни памяти, ни воображения даже представить, как это было.

Я обернулся, хотя знал, что никого не увижу у первой мачты. «Тебе-то какое до неё дело?» — хмыкнув, я снова уставился в шумящую за бортом темноту. Действительно, что с того, что Тень сегодня, кажется, впервые не пришла? И почему хочется, чтобы она сейчас сидела там, как обычно, у фок-мачты? Беззвучно, неподвижно, сливаясь с окружающим полумраком. Как тень.

Собственно, поэтому я так и называл её про себя, не зная настоящего имени. Как и всего остального. Даже лицо не видел. Каждый раз, когда я бросал на неё взгляд, мне приходилось довольствоваться только аккуратным прямым носом и тонкими сжатыми губами — всё остальное скрывал глубоко натянутый капюшон плаща.

Я взглянул на часы. Шесть. В это время она всегда вставала и грациозно удалялась с палубы. По крайней мере так было, когда я замечал, как она уходила. Это удавалось редко: Тень всё делала почти бесшумно.

Когда я впервые увидел её — маленькую, одиноко сидящую, опустив голову, на палубе— я подумал, что это ребёнок кого-то из пассажиров. Вышел один из каюты, заблудился в лабиринте лестниц и коридоров трюма. Я хотел спросить, не нужна ли помощь, но вдруг понял, что ей ничего не надо. Несмотря на видимую хрупкость, в фигуре Тени читались спокойствие и уверенность. При моём появлении она не проронила ни слова, не подняла глаза. И я тихо прошёл мимо — к своему привычному месту у носа корабля.

Я усмехнулся, припомнив свои предположения и сомнения в правильности выбора, завертевшиеся тогда в голове беспорядочным хороводом. Продолжался он до шести часов. Видимо, я очень внимательно старался различать любые звуки, помимо шума волн и поскрипывания мачт. Я расслышал шелест плаща и, обернувшись, увидел, как Тень неспешно идёт к корме. И по походке понял: она не ребёнок.

Потом я видел её каждый раз, когда приходил на полубак попытаться увидеть в бесконечном полумраке хоть что-то внушающее надежду. Но единственным утешением оставалась только тусклая звезда. И ещё была Тень. Молчал я. Молчала она. Я воспринимал наше абсолютно независимое пребывание здесь как должное. Она, очевидно, тоже. Но почему сейчас хочется, чтобы Тень пришла?

Послышались шаги. При первых звуках в груди шевельнулась радость, но в следующий момент я понял, что она напрасна: это точно не Тень. Но кто? Удивительно, за всё время плавания я никого, кроме неё не встречал. Хотя помнил, что на борт поднимался в толпе из нескольких сотен человек. Но потом каждый раз идя на полубак я видел только закрытые двери кают. Стучаться в них я не решался. В общем-то, одиночество мне нравилось с детства…

Долго ждать не пришлось: на полубак легко взобрался широкоплечий парень, пожалуй, мой ровесник. По его аккуратной бородке, чистому выглаженному костюму и начищенным ботинкам я понял: он из тех, кому всегда везёт, в отличие от меня. У таких всё по жизни получается просто и складно. Он сходу представился Кириллом и предложил закурить. Я отказался и отвернулся к морю. Пахну́ло табачным дымом.

— Не видать ничего? — Кирилл явно хотел поговорить. Да, такие, как он, умеют много и убедительно рассуждать о чём угодно.

— Нет, — я не отвёл взгляд от линии, где, как мне казалось, темнота моря сливалась с небесной. 

— Сдаётся мне, что нет никакого солнца, и никуда мы никогда не дойдём.

Я оторопело уставился на весёлое довольное лицо. Вот так спокойно сказать то, о чём страшно даже подумать. Если честно, червь сомнения иногда появлялся в моих мыслях. Но сейчас он превратился в страшного змея.

— То есть как? — я смог выдавить только это.

— Да так, — Кирилл стряхнул пепел с сигары за борт. — Кстати, говорят, что секстант у капитана давно сломался.  Впрочем, странно, что он вообще был: как им пользоваться, если на всё небо только одна звезда.

— Но ведь ночью должны появляться ещё… — робко попытался возразить я.

— Как будто сейчас не ночь, — он хмыкнул.  — Знаю, на твоих часах начало седьмого, как и на моих. Но до самого утра ничего не изменится, как и до полудня, и после него. Иногда я оставался на палубе сутками. Так вот что я тебе скажу — здесь всегда всё одно и то же. И знаешь, что... Думаю, мы солнце никогда не увидим просто потому, что его нет и не было.

— Не может быть, я помню, — кажется, мой голос сорвался на крик.

— И какое же оно? — губы Кирилла расплылись в ухмылке.

— Оно, оно… — я замолк. Казалось, я забыл не только, как выглядит солнце, но и слова, подходящие для его описания. Неужели я так давно его не видел? А может и правда, не видел никогда? И вдруг меня озарило:

— Я принесу, я покажу. У меня есть книга, там оно нарисовано.

— Ну-ну… Ты ничего не путаешь? — Кирилл мне явно не верил. 

— Я принесу. Оно точно есть… было. Иначе зачем вообще мы здесь?

— Сложно сказать, — теперь его голос звучал серьёзно. — Только сдаётся мне, что если мы куда и придём, то только в полную тьму.

От нахлынувшей волны возмущения я зажмурился и до боли в замёрзших пальцах сжал деревянный борт. Слыша только стук крови в висках, я пытался подобрать слова, чтобы доказать, что всё это — неправда. Но ничего не нашёл. Я сдался и открыл глаза. Кирилла рядом не было.

Я почувствовал себя обессиленным, как после многочасового тяжелого труда. Хотелось только одно: ничего не делать и ни о чём не думать. Шатаясь, я добрался до каюты и, упав в койку, сразу провалился в темноту беспамятства.

Проснулся после полудня с мыслью, что должен сделать что-то важное. Память не заставила долго ждать: «Найти книгу!». 

Я бросился к полке. Сначала я раскрывал обложки, казавшиеся похожими на оставшийся в смутных воспоминаниях образ. Потом — все подряд. В тусклом красноватом свете лампочки каюты я вглядывался в каждую страницу.

Но пересмотрев все книги по несколько раз, я так и не встретил картинку с солнцем. В голове всё чаще всплывала фраза: «его нет и не было». Но машинально, осознавая всю бессмысленность этого, я продолжал переворачивать листы. И вдруг замер: за сто четырнадцатой страницей шла сто семнадцатая. Захлопнул книгу: тот самый черный переплет. Раскрыл и пригляделся: да, лист очень аккуратно вырезан. Я вспомнил его, вплоть до плохо пропечатанной единицы в номере сто пятнадцатой страницы, на которой было солнце. Я выбежал из каюты.

На полубаке было пусто. У фок-мачты тоже. А с неё сияло… солнце. Нарисованное, как в книге. Но… как настоящее. Которое круглое и яркое. Пылающее. От которого тепло, даже горячо. Я вспомнил. Мне казалось, что и рисунок на древесине мачты греет. Но я не стал приближаться к нему, боясь, что чудо исчезнет.

Чтобы любоваться им, я уселся спиной к носу корабля. Часы показывали пол-одиннадцатого — долго искал книгу. Поздно, поэтому, наверное, нет ни Тени, ни Кирилла. Жаль, теперь я точно могу рассказать, какое оно — солнце. Что ж, теперь надо выспаться и завтра прийти пораньше, чтобы хоть кого-нибудь застать — накопившихся за последние сутки переживаний было слишком много для одного. И ещё меня мучал вопрос: если солнце появилось, кто его нарисовал?

На следующий день я пришёл на бак до полудня. Он пустовал, но страшным было другое: фок-мачта бледнела свежеоструганной древесиной. На всю высоту человеческого роста. От маленького нарисованного солнца не осталось и следа. Я долго стоял, пытаясь осознать, что произошло. Потом опустился на палубу и просидел так весь день. Никто не пришёл. Мысли смутно шевелились, и, путаясь в них, я никак не мог понять, что видел на самом деле, а что — существовало только в моём воображении: солнце, Кирилл, Тень.

Больше на полубак я не ходил. Зачем? Чтобы ещё посмотреть на темноту? Я хотел увидеть солнце. Хоть раз. Даже пытался изобразить его. Выводил пальцем на пыльных полках кругляшки с лучиками. Но они совсем не походили на тот сгусток света, который зовётся солнцем.

День тянулся бесконечно, а потом начинался такой же следующий. Только мерное тиканье часов напоминало, что время ещё существует.

Я в очередной раз смахнул с края стола пыль, стирая неудачные рисунки, и опустил подбородок на сложенные руки: «нет, ничего не выходит». И в который раз мне вспомнилось: «мы придём только в полную тьму». Единственное, что мне не давало согласиться с этим — убеждение, что в таком случае начинать путь было бы слишком бессмысленно.

Из коридора донёсся непривычный шум, я прислушался: хлопанье дверей, топот ног, восклицания. Размышляя, какое разочарования теперь ждёт меня, я вышел из каюты.

Всё-таки пассажиры были на корабле. Людской поток вынес меня на палубу. Отовсюду слышалось: «Земля! Земля!»

Действительно, мы подходили к суше. Шевельнувшаяся мысль: «почему я не видел никого раньше» потонула в захлестнувшей меня радости. Её, очевидно, разделяли окружавшие меня десятки мужчин, женщин и детей.

На берегу я долго просто лежал, прижимаясь к такой долгожданной, хотя и чужой земле, не замечая ничего вокруг. Добрались! Когда я поднялся, вокруг по-прежнему царило ликование. Незнакомые, по крайней мере, мне люди, обнимались и поздравляли друг друга. Меня тоже закружило в этом общем вихре радости.

Вырвавшись из очередных дружеских объятий, я увидел Тень. Она сидела на прибрежном камне, так же отрешённо и неподвижно, как когда-то у фок-мачты. И сейчас всё окружающее её как будто не касалось. Я двинулся к ней: как можно быть одной в такой праздник?

Но передо мной вырос Кирилл. Я первым протянул руку, искренне считая, что не время вспоминать о том, что было на море:

— Поздравляю!

— Боюсь, поздравлять не с чем, — Кирилл явно не проникся всеобщей радостью, но ответил крепким рукопожатием.

— Как это, мы же добрались…

— Куда? Смотри, всё то же черное небо.

Я оглянулся и мне показалось, что, и правда, тьма как будто сгустилась.  Снова почувствовал, как закипает ярость от собственного бессилия, как при нашей первой встрече. Я выдохнул: «нет, это всё в прошлом». И резко отвернулся. Вокруг звучали призывы идти дальше, и всем желающим раздавали откуда-то взявшиеся факелы. Схватив один из них, я поспешил в первые ряды толпы, устремившейся от моря.

 

***

Каким образом побережье превратилось в узкую пещеру? А ведь давно надо было заметить, что пропала звезда. Я ещё раз провёл рукой и пару раз ударил по гладкому камню: реалистичнее некуда. И снова в памяти всплыли слова Кирилла про солнце и финал пути. Но в конце концов, я шёл не один.

Я обернулся. Передо мной расстилалась темнота и тишина. Да, вначале обогнал нескольких человек. Неужели всех? И так намного. Впрочем, я давно уже не слышал чужих шагов. Или просто не разбирал их за собственным топотом.

«Нет», — кажется, я произнёс это. Назад я не пойду. Отшатнувшись, я упёрся спиной в гранит и медленно опустился на пол. Тишина, тьма и холод. Я протянул руку к красноватому пламени факела и не почувствовал тепла. Только сейчас я заметил, что он светит, но не греет. Совсем не как солнце. Может, его и правда нет? Но зачем тогда я столько добирался сюда? Я встал и замахнулся факелом — это было единственное, чем я мог ударить по ненавистной стене.

— Не надо, — раздался сзади негромкий, но сильный голос. Незнакомый, но почему-то внушающий доверие. Я оторопел.

— Не надо, мне будет совсем темно.

Я опустил факел и повернулся: передо мной стояла Тень. Всё тот же тёмный плащ и капюшон до глаз. Но теперь она заговорила, первой.

— Откуда ты здесь? — мой вопрос, очевидно, был глуп.

— Пришла, как и ты.

— Да, но где остальные?

— А тебе не всё равно?

— Теперь, наверное, всё равно, — согласился я. — На всё всё равно.

— Разве ты не хочешь увидеть солнце?

— Хочу, но... — обернувшись к стене я поднёс факел к ней.

— Я могу тебе в этом помочь.

— Что ты можешь? — я уставился на Тень и заметил, как уголки её губ дрогнули. И тут же прозвучало:

— Всё!

Я не поверил. Но в душе шевельнулась давно заброшенная догадка. Боясь в ней ошибиться, я осторожно спросил:

— Тогда на мачте, ты?..

— Да, — кивнула Тень.

И я понял, чего хочу:

— Нарисуй мне солнце! — чего ещё оставалось желать, если настоящее увидеть не суждено.  Но тут же пожалел о такой просьбе: негде здесь ей рисовать и нечем.

—Только ты свети! — Тень как будто совсем не смутилась.

Удивившись, я всё же приподнял руку с факелом. А Тень скинула капюшон, и по её плечам разлились русые локоны. Я впервые увидел её высокий лоб, глаза с длинными ресницами, тонкие брови. И она правда начала рисовать. Или это называется писать? Я не заметил как, но перед ней появился мольберт с чистым холстом, как у настоящих художников. Раньше я видел такое разве что на картинках. И следующие мгновения на холст легли первые мазки с откуда-то оказавшейся у Тени в руке палитры.

Я завороженно смотрел, как из отдельных кусочков цветов собирается яркий круг. Солнце. Как тогда, на мачте. Почти как когда-то давно на небе.

И оно засияло. Сначала я подумал, что мне показалось: просто жёлтая краска выделялась в темноте. Но скоро сомнения исчезли: света от картины стало больше, чем от тусклого пламени факела. И с каждым мазком огненное пятно на холсте разгоралось и разрасталось. А потом… начало подниматься. И не стало ни потолка, ни стен.

Это было оно: настоящее солнце, светящее и согревающее. Бесконечно далёкое, но никогда не скрывающееся насовсем. На прозрачном небе. Как раньше. Я стоял под ним спокойно и радостно, зная, что теперь так будет всегда. Впитывал, жмурясь, каждой клеткой исстрадавшегося тела свет и тепло. И чувствовал, что Тень, в которой, как оказалось, ни на йоту нет тени, рядом. Потому что без неё мне не быть под солнцем.