Свет

В ночь стал мороз. Безветренно, беззвучно всё в этой части мира. Поутру свет рухнул, покатился с кручи, разбился плеском ледяных колючек — хрусталь обрядовый на свадебном пиру. И — занемог: рассеянье оставив, теней размытость, контуров прилог, полуисчез — двуличный экивок, художник, равнодушный к славе.

И снег вошӧл. С ним — злой прищур Востока, накат орды, и без вина хмельной. Метель внезапная, мгла, круговой стеной, как будто степь из повести жестокой, когда-то читанной, забытой навсегда, вломилась и пошла крушить с наскоку всё, чем в тщете гордятся города.

***

А города гордятся светом. Ты не знал? Я угадаю: ты считал — деньгами, несчӧтными, как истины в рекламе, нескромными, как совесть несуна. Ошибка, братец, — светом, им одним, манящим, ласковым, надменным, безоглядным, оплаченным, и всё же безоплатным гордятся мертвецы, в упрёк живым.   

Их много, чья отчизна — большинство, кто зол беззлобно, верен — до приманки, кто честен на враньё в дешовой пьянке, талантлив делать всё из ничего; кто всех начитанней, но лишь до половины, кто всех мудрее, кроме дурака, кто держит строй и ловко горбит спину, кто любит всех — слегка, издалека; кто скуп в счетах и щедр на откровенность когда судить случается других, кому морские бездны по колено, кто тонущему не подаст руки…

Таков синопсис светлых наших дней. Кто нам судья? Лишь тот, кто всех грешней.

***

И всё же это чудо — города! В огнях, в подсветках, беспробудный праздник, бред сатурналий накануне казни. Да будет ли она? Скажи, когда?..

Больны надеждой на всесильный день, на вечно светлое и тем уж даровое, мы сходимся, слипаемся, по двое, и ночь зовём. Все тени на плетень, все флаги, дани по счетам полюдья нам лишние, мы им отсрочкой лжём, живём ночною правдой, голышом, чтоб поутру исчезнуть в мире судей, в параграфах избитых идиом, в одеждах, масках, сроках и доходах, как принято во всех, считай, народах.

От света спрятавшись, мы только и живём!

***

Метель слиняла — бешеное царство — в жизнь пряток осеребренных икон. Сугробы, телесами пышных Саский, ветвей сосновых поясной поклон. Штиль, серо, тяжело. Скандал сорочий срывает ноту в пьесе тишины. С утра уж вечер, присказкою ночи: и сладок мёд, да губы солоны...

***

Художник усмехается, довольный.