Труд 2

Утренник проходил в большой игровой комнате. Выступающие располагались в углу, освещенном двумя большими окнами, за одним из которых весело пестрела детская площадка, за другим пролегала дорога к центральному входу. Вокруг «сцены» на стульях сидели дети и родители, всего около тридцати человек. Сережа был одет в шорты, рубаху с бабочкой, колпак звездочета и большие бутафорские очки. Первый акт он, считай, провалил. Во всем была виновата Марина. Одетая в симпатичный морской костюмчик, она сидела в профиль за маленьким ноутбуком, на котором регистрировала все вопросы и замечания, поступающие от аудитории. Сережа хотел установить с Мариной телепатический контакт, но она сопротивлялась.

Он не знал, как сконцентрировать внимание аудитории на той линии исследования, которой собирался придерживаться. Хотя какая тут линия? Это больше похоже на паучью сеть, или действия разведгруппы в тылу противника, или репортаж с места прохождения запутанного лабиринта. Придумал определение: поэзия — лабиринт без тупиков. Да, поэзию можно иногда увидеть всю и сразу, как один ясный снимок, но иногда приходится кропотливо прочерчивать карту. Приходится двигаться вперед и в стороны, возвращаться, искать новые повороты, находить и снова возвращаться. Вместе с Мариной он проходил этот лабиринт и мог сейчас повторить, если бы она его поддержала. Но ей, кажется, нравится наблюдать, как они закидывают его вопросами и не дают сдвинуться с места.

Их, видите ли, увлекла идея «авторского косяка». Якобы в стихотворении «Труд» изображается автор (давайте называть его так, надоела масонская аббревиатура ЛГ), положившийся на вдохновение и допустивший вследствие этого косяк — неправильную дилемму. Дальше их мнения расходятся. Одни считают, что даровавшая вдохновение инстанция сыграла с автором шутку: он забыл о труде, который должен был приложить для обработки продукта вдохновения, в результате стихотворение зазвучало едва ли не как басня. Другие полагают, что автор сел писать этот текст, когда вдохновение уже оставило его, истратившись на «труд многолетний», а без вдохновения он не мог не накосячить — опять сатира. Третьи уверены, что как только вдохновение закончилось, автор перестал писать и произведение осталось незаконченным. Читателю якобы предлагается поразмышлять, что автор мог сказать дальше, как исправить свой косяк.

С этим, как говорится, уже можно работать, но Сереже не хотелось, у него с Мариной был проработан свой маршрут, а теперь она как будто подталкивает его идти другой дорогой.

Окей, если она этого хочет, он так и сделает, но он пойдет не тем путем, на который его толкают.

— В этом стихотворении есть тайна, которая может оказаться губительной для неокрепших умов, — заявил он.

Воспитатель Сигизмунд Яковлевич, молодой человек хипарского вида, довольно усмехнулся.

— Вы, как я понял, считаете, что ключом к неправильной дилемме является слово «жаль». Стоит повернуть этот ключ и она закачается в нужном режиме — или-или, или-или.

— А нельзя ли?.. — несмело начал кто-то.

Но его, к радости Сергея, перебила Марина:

— Допустим, «жаль» использовано в первом значении, то есть во втором ответе имеется в виду сожаление о расставании с трудом. Тогда в первом ответе может иметься в виду сожаление о расставании с нанимателем (например, Аполлоном). Дилемма будет читаться так: мне жаль расставаться с вдохновлявшим меня на труд богом или с созданным под его руководством творением? Правильная дилемма?

— Правильная, — подтвердил кто-то.

— Допустим, «жаль» использовано во втором значении, — продолжила Марина, — то есть во втором ответе имеется в виду жалость автора к своему труду, которому предстоит выдержать суд критики и читателей. Тогда в первом ответе может иметься в виду жалость автора к самому себе. Дилемма будет читаться так: мне жаль себя, оставленного трудом, или труда, оставленного мной? Правильная дилемма?

— Правильная, но...

— Мы еще покачаемся на этих качелях, — пообещал Сергей, — и в первом и во втором случае автору может быть жаль много чего и в разных смыслах. Но что если речь идет не о грусти по окончанию литературного труда, а о чем-то другом? Что нам на самом деле известно о его состоянии? Накатило оно на него после окончания работы или он переживал это состояние в процессе труда? Может быть, автор надеялся, что с его завершением грусть пройдет? Что ж непонятная грусть до сих пор тревожит меня? Можно ведь и так прочитать. А может быть, он говорит о грусти, которая наступит потом, ожидание которой сейчас его только тревожит? Хотя тревожит ли она автора? Не факт, поскольку, по его словам, она делает это тайно. Да и грусть ли это, если она непонятная? А что если это радость?

— Радость? — опешил большой и страшный родитель, которого все звали Михалычем.

Сережа не ответил. Многим показалось, что ум Михалыча станет первой жертвой страшной тайны.

— Автор радуется, что труд закончен, — начал рассуждать Михалыч, не желая мириться со своей роковой участью, — что контракт с опостылевшим нанимателем разорван, что труд, наконец, перестанет донимать его по ночам. Но он еще не верит своему счастью и рисует в воображении типовую ситуацию, в которой окончание контракта повергает в уныние, а ночные бдения воспринимаются как приятное времяпровождение...

Все продолжали пристально смотреть на Михалыча.

— Он называет эту свою радость грустью, потому что на ее месте должна быть грусть, — не очень уверенно закончил Михалыч.

Все повернулись к Сереже, ожидая его вердикта.

— Тогда и дилемма суть не дилемма, а варианты отрезвления, — продолжил фантазировать Михалыч.

Никто не повернулся в его сторону.

— Так человек, выигравший главный приз в лотерею, пытается остудить свою радость вариантами грядущего облома, — не унимался Михалыч, — прихожу я туда, а мне и говорят... выхожу я на улицу с деньгами, а ко мне подходят и говорят... перечислил я деньги за новую квартиру, а мне и говорят...

Все вновь повернулись к Михалычу.

— Поэтому радость его тревожит — есть в ней что-то опасное.

Все отвернулись от Михалыча, представив, как он воплотит эту вобщем-то неплохую идею в стихотворной форме, к которой имел слабость.

Марина зафиксировала показания Михалыча в прозе.

— Не подходит, — сказала она. — Согласно прозвучавшей версии, во втором стихе речь идет не о радости, а о ее составляющей — слезах, которые в «радости со слезами на глазах». Автор, возможно, радуется, но говорит он о том, что эту радость омрачает, саму радость он оставляет за скобками.

— Ну тогда... — попытался выкрутиться Сережа.

— Дело не в том, что грусть не является грустью, а в том, что она выступает в сопровождении жутковатого ансамбля неопределенностей, — сокрушила его надежды Марина, — «Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?»

— Разве это не весело? — задумчиво произнес Сигизмунд Яковлевич.

Сергей был недоволен тем, что Марина преждевременно выложила козырь.

— Так или иначе, диапазон раскачивания может оказаться совсем не таким, как мы ожидали. Поэтому лучше сразу определиться с верхней и нижней планками, — сказал он.

Телепатической связи он до сих пор не чувствовал. Ему казалось, что Марина заманивает его в ловушку. Ну что ж, пусть радуется, он идет.

— Начнем с заглавия, — начал Сергей. — В нем, как вы сами понимаете, основными являются два значения: «процесс создания литературного произведения» и «результат литературно-творческого процесса», то бишь само литературное произведение. Может быть окончен труд над ним, а может быть окончено оно само, — это, разумеется, не одно и то же. Обратите внимание, что первое значение больше подходит для первого варианта ответа, где акцент делается на окончании творческого процесса (поденщик ненужный), а второе — для второго, где труд выступает в качестве объекта (спутник ночи, друг пенатов и Авроры). Дилемма уже качается, господа! Мы не можем просто отметить неоднозначность заглавия, это — неоднозначность в действии. Автор не прибавляет новую купюру к уже имеющейся, чтобы потом гарцануть всей пачкой, а держит обе ассигнации перед собой, словно переводя взгляд с одной на другую: они не взаимозаменяемы и не равноценны, они разные! И дилемма эту разность педалирует. То есть мы не можем, как дяденьки и тетеньки из универа, отмахнуться от вопроса фразой «ой, да здесь так много всего, можно хоть что подставить и написать реферат или докторскую». Нас призывают к ответу за каждое значение, поскольку оно альтернативно коррелятивному! Или-или, или- или.

— Другими словами, перед нами не ровная колода на тумбочке, а розданные на руки карты, — сухо прокомментировала Марина.

Сереже метафора не понравилась, слишком уж она широкая, технологичная и попсовая. С карточной игрой можно сравнить всё. Но он решил не возражать.

Некоторые родители поспешили одеть своих малышей. На выходе их уже поджидала Сережина мама с вкусными и незамысловатыми подарками к празднику.

— В пользу литературности «труда» (мы упоминали, что это не факт) говорит, прежде всего, предположение, что стихотворение является продуктом того же рода деятельности, что и данный «труд», иначе бы род «труда» был конкретизирован, не правда ли? Кроме того, использованный автором размер — гекзаметр — наводит на мысль, что «труд» соотносится автором с гомеровским эпосом — «Илиадой» и «Одиссеей». С первой перекликается мотив долгой драматичной осады (напомню, что наш «труд» — «многолетний»), с последней «труд» роднят мотивы совершенного подвига, возвращения домой (к пенатам святым), непростых приключений, вынуждающих любимца Афины проявить все свое многомудрие. В несимметричной дилемме можно теперь разглядеть ассоциацию со Сциллой и Харибдой, между которыми предстоит проплыть кораблю Одиссея.

Сережа сделал паузу, словно прислушиваясь, не перетираются ли чьи-либо мозги мифологическими жерновами.

— Возможно однако, что автор хотел сказать не только о своем литературного труде. Мифологические образы в финале стихотворения, педалируя символический смысл слова «ночь», дают повод увидеть в заглавии значение «труд жизни», «труд существования». Лирический герой, возможно, находится на пороге смерти, готовится к переходу в мир иной и подводит итоги своих земных трудов.

Михалыч громко усмехнулся. Сережиного папу это задело.

— Мне, честно говоря, всегда казались подозрительными люди, не проявляющие чуткости к пушкинской проблематике! — воскликнул он.

Михалыч сделал вид, что обиделся.

— От значения «труд существования» отпочковывается более приземленное — «деятельность, имеющая практическую направленность, хлопоты», — продолжил Сережа. — Многолетний труд мог быть посвящен какой-то «земной» цели, например: карьерному росту, строительству дома, ухаживанию за женщинами, прекратившемуся в связи с женитьбой...

— Ты про то, что «Труд» был написан Болдинской осенью? — спросила Марина.

Он задержал на ней строгий взгляд и отчетливо ответил:

— Да.

Марина что-то занесла в протокол.

— С другой стороны, мы теперь вправе увидеть в заглавии значение «духовный труд». Это, может быть, тот труд, который совершался в течение якобы бесплодных ночей, который перемежался с созданием произведения или какой-либо иной практической деятельности. Но почему он окончен? Почему не совершается сейчас? Вероятно, потому, что в результате этого труда обретена какая-то истина, сделан какой-то вывод, что-то достигнуто. Хотя не факт, что он окончен...

Сережа остановил взгляд на Михалыче. Тот догадался, что его ум хотят погубить, и, воспротивившись этому, многозначительно кивнул.

— Мотив окончания труда необязательно должен относиться к тому труду, который вынесен в заглавие: окончен может быть один труд — «многолетний», а сейчас совершается другой, посвященный состоянию, которое наступает по его окончанию. Не исключено, что в заглавии имеется в виду этот второй труд. Описывается же, в сущности, он. Труд определения данного состояния. Труд сознания, так сказать, материальная составляющая духовного труда. И речь идет не только о творческом сознании, сосредоточенном на создании художественных образов, их словесном воплощении, но и сознании, сопутствующем творчеству, предваряющем его, отталкивающемся от его результатов, — словом, с творчеством так или иначе связанном. Мы не знаем, сколько на самом деле в данном творческом акте труда — может быть, он совершается легко благодаря вдохновению, но трудовая составляющая в нем, безусловно, есть, и она не исчерпывается задачей воплощения, а захватывает и процесс мышления. Важно, что в нашем случае процесс этот принципиально не завершен. Открытый финал после двух заданных вопросов очевидным образом означает незавершенную работу. Именно — работу: стихотворение изображает выбор одного из двух определений, подразумевающий анализ и сопоставление вариантов. То, что эта работа не завершена, означает, что она представлена в актуальной фазе, взыскующей завершения. Такова избранная автором форма художественного решения данной темы. И с точки зрения этой формы не важно, что оба варианта — годные, что необходимо признать точность обоих определений, что их противопоставление условно. Форма — фактична и обязательна, а выводы — лишь вероятностны, к тому же они, как мы убедились, в данном случае не могут быть окончательными и требуют непрекращающейся работы сознания. Но об этом позже. Сейчас мы отмечаем, что формально перед нами незавершенная работа, своего рода замах, и не застывший в воздухе, а планомерно опускающийся, движение ума, совершающего выбор, текущий труд сознания...

Сережа оглядел слушающих.

— Вам еще не страшно? — заботливо спросил он.

Воспитатель Сигизмунд Яковлевич встал и принес экран, на который с помощью проектора вывел текст стихотворения.

Все ждали, что будет дальше.

Сережа почувствовал какие-то телепатические сигналы от Марины, но пренебрег ими.

— Обратите внимание на прогрессирующую динамику вопрошания: один вопрос, два ответа на него в форме вопросов, невысказанный четвертый вопрос «какой из вариантов верен?», неизбежный вопрос об этом вопросе «почему нужно выбирать?», вопросы о двух ответах-вопросах «о чем они?», «на каких основаниях их сравнивать?» И далее множество вопросов на каждом шагу. Закрадывается подозрение, что в заглавии, помимо прочего, подразумевается труд читателя, без приложения которого тот не сможет понять данный текст, рискует пройти мимо него. Этот труд как бы попадает в воронку незавершенной работы сознания, завихряющейся в финале стихотворения. Нечитатель, обходящий эту воронку стороной, по сути дела, отказывает автору в праве поработать еще, принимает и оплачивает его работу, руководствуясь условиями собственного заказа, как безжалостный наниматель из третьего стиха. Но мы не таковы. Войдя, с некоторой опаской, в режим семантического анализа, мы не можем не порадоваться, что он согласуется с трудовым режимом, заданным заглавием и открытым финалом. Независимо от успешности нашего предприятия, мы самим фактом своего труда свидетельствуем о миметическом прочтении этого значения, о запущенном текстом процессе, о перформативной функции его заглавия.

Сережа ждал вопросов. Но недолго. Ему хотелось чая с эклерами, которые принесла мама. Поэтому, заметив подозрительное шевеление Михалыча, он тут же объявил перерыв. Воспитатель Сигизмунд Яковлевич указал детям на накрытые столы.

— А взрослых я попрошу сюда, — указал он рукой на свой кабинет.

И тут красивая Маринина мама выдала номер.

— Нельзя ли захватить это с собой? — указала она на экран и почему-то подмигнула Сереже.

— Да, конечно, — сказал Сигизмунд Яковлевич, забирая проектор.

Сережа уставился на Марину. Он понял, что она обсуждала стихотворение с мамой.

Марина, не глядя на него, прошла к столу. Он поплелся за ней. Вкуса эклера он почти не чувствовал. Марина, как ему показалось, тоже. Она почему-то прятала от него глаза. Не доев, Сережа встал, взял свой стульчик и, пройдя через весь зал, установил его перед неплотно закрытой дверью в кабинет воспитателя. Вскоре к нему присоединилась Марина. А затем и все дети.

Был хорошо слышен красивый бархатистый голос Марининой мамы.

— Эпитет «вожделенный» сам по себе имеет сексуальный оттенок...

— Если не характер, — хохотнул Михалыч, звякнув стаканом.

— В контексте нашего стихотворения эта коннотация кажется сомнительной, — продолжила Маринина мама. — Если не принять в качестве аргумента, что на протяжении всего текста существительные мужского рода сопротивопоставляются существительным женского рода: миг, труд, подвиг, поденщик, спутник — грусти, плате, работе, ночи, Авроре. И тех и тех, заметьте, по пять. В финале они как бы сходятся во множественном, так сказать, семейственном — «пенаты». Более весомый аргумент: взятые вместе мотивы вожделения, рутинного труда, спутника ночи, пенатов святых дают повод подозревать, что «непонятная грусть» связана с матримониальными обстоятельствами нашего автора — тем, что он ожидает, и тем, с чем (или кем) он расстается.

Маринина мама сделала паузу, звякнули стаканы.

— Возникает предположение, что открытый финал подразумевает не трудность выбора между двумя «или», а остановку перед третьим «или», прерванное перечисление. Умолчание этого третьего «или», возможно, связано с личным табу автора (вспомним Гринева, который не упоминает Машу Миронову на допросах) или другим препятствием на пути воплощения в текст какой-то его мысли.

Дружно и одобрительно звякнули стаканы. После чего слово взял Сережин папа:

— В связи с превращением «вожделенного мига» в «непонятную грусть» вспоминается черновая заметка Пушкина: «Стерн говорит, что живейшее из наших наслаждений кончается содроганием почти болезненным. Несносный наблюдатель! Знал бы про себя; многие б того не заметили б». Нам тоже придется заметить эту пикантную мотивировку смены вожделения грустью, вполне уместную в контексте размышлений на матримониальную тему.

Далее зазвучал глухой баритон Сигизмунда Яковлевича:

— Пока у нас нет достаточно оснований говорить о релевантности этой темы, но неоднозначность данного эпитета все же педалируется следующей за вожделенным мигом грустью.

— Тррр, уд! — захохотал Михалыч. Женщины захихикали. Мужчины недовольно закрякали.

— Это и есть та самая тайна? — робко спросил смешной Маринин папа.

Сережа с Мариной насмешливо переглянулись и пошли доедать эклеры.