Тринадцатый акт (глава из романа)

«Ослепительный солнечный диск вставал над селом, освещая своими лучами деревенские постройки: беленые дома колхозников, кирпичное правление со знаменем над крыльцом, клуб, свинарник и машинотракторную станцию. Ласково погладив война, сторожащего на постаменте покой села, солнце двинулось в высь, обещая селянам погожий день и радость простого деревенского труда».

Выстучав на печатной машинке, которая нашлась в клубе, начало нового романа, который Мирослав Графов собирался назвать «Под звон моторов», писатель задумался. По его представлениям, дальше следовало описать этот самый «радостный деревенский труд». Мирослав и так и этак пытался представить себе этот самый труд, трактористов с распахнутой грудью, идущих навстречу ветрам, спелые нивы, гомон курятника, мычание стада, пение петуха на плетне. Но представления не складывались в слова на бумаге. На бумаге выходили взопревшие озимые и старик Ромуальдыч, зачем-то нюхающий на крыльце собственную портянку дабы заколдобиться. Чёртовы классики родной литературы крепко держали Мирослава за творческие яйца.

Проёрзав на стуле около часа и не выдоив из себя ни строки, Мирослав решил, что писать лучше с натуры. Писатель выскочил из клуба и побежал в колхозный гараж, чтобы набраться там впечатлений. Впечатления начались уже на подходе, когда Мирослав попытался форсировать огромную лужу, разлившуюся среди дороги и перекрывшую заветный путь. Поскользнувшись, писатель съехал в эту самую лужу, вывалявшись в грязи. Может, это и было к лучшему. Чумазые механизаторы не обратили на грязного Графова никакого внимания, продолжая заниматься своим «радостным трудом».

Писатель присел на какой-то замасленный механизм, достал блокнот и ручку, чтобы запечатлеть происходящее. Поначалу все шло хорошо, и писатель записывал ощущения от тяжелого запаха горюче-смазочных материалов, стука молотка об железо, и документировал грубые восклицания трактористов. Однако впечатления быстро закончились, тяжелый запах горюче-смазочных материалов, стук молотка по железу и грубые восклицания повторялись снова и снова. Только иногда, когда тяжелый предмет опускался на ногу кого-то из работников, грубые восклицания творчески дополнялись, превращаясь в яркую простонародную речь.

Графову было мало набранных впечатлений и на следующий день он снова пришел в колхозный гараж. Но и в этот день все опять повторилось. Промасленные трактористы лезли под трактор, стучали по железу, делились впечатлениями с помощью одних восклицаний и ходили на перекур.

Мирослав не курил, но, чтобы освоиться в новой среде решил сходить вместе со всеми, надеясь, что во время перерыва трактористы расскажут что-нибудь сокровенное. Просто стоять с курящими было не очень удобно и Мирослав попросил сигарету. Затянувшись, закашлялся, но не отступил и продолжил втягивать противный дым. Голова писателя закружилась с непривычки, и он присел у двери гаража на землю.

Тут Мирославу явился конь Пржевальский.

— Закурить не найдется? — улыбаясь беззубым ртом и глядя прямо в глаза писателю, спросила лошадь.

— Свои нужно иметь, — буркнул Графов и протянул Пржевальскому сигарету. — Дожил до старости, зубов вон уже не осталось, а на сигареты себе не заработал. — Не мог успокоиться Мирослав.

— Так это..., простой деревенский труд приносит радость, а не деньги, — затянувшись, стал философствовать Пржевальский.

Мирослав где-то в подсознании понимал, что все это сон, что лошади не разговаривают, и вообще лошадь — это животные, сельскохозяйственный скотина, и место ей на конюшне. Однако писателя задело, что какой-то Пржевальский с сарказмом отнесся к его литературным поискам.

— А что вам не нравится? — перейдя на «вы», спросил Графов.

— А все мне не нравится! — заявил Пржевальский, присаживаясь на лавочку, на которой обычно курили механизаторы.

— Ну как? — Графов с удивлением смотрел на лошадь. — Не может такого быть, чтобы вот все не нравилось.

— Ну, смотри, — стал объяснять Пржевальский. — Ослепительный солнечный диск ласково погладил свинарник… Да это какой-то оксюморон!

Графов хотел было возмутиться, ведь у него все не так и лошадь передергивает его слова, но, открыв было рот, писатель неожиданно не смог ничего возразить.

— Ты рот-то закрой, — с ухмылкой сказал Пржевальский, — а то муха залетит. Известно, что мухи летят на навоз.

Запанибратское поведение Пржевальского раздражало Мирослава, но ему хотелось услышать рецензию на свои произведения, ведь до сих пор его только хвалили разные критики, а тут какая-то лошадь ни с того, ни с сего вдруг его критикует.

— Давай так, — неожиданно предложил Пржевальский. — Хочешь не себе ощутить радость простого деревенского труда?

Мирослав не посмел отказаться и уже через минуту они с Пржевальским вдруг оказались на конюшне. Пржевальский накинул на шею Графова хомут, сунул ему в рот удила и пристегнул оглобли. Вскочив на телегу, Пржевальский стеганул Мирослава кнутом и заорал во всю глотку:

— Ну, погнали!

И тут писатель очнулся. Он оторопело мотнул головой, все еще ощущая во рту вкус железных удил. Наваждение было столь сильным, что Мирослав какое-то время не мог подняться. Наконец решившись, писатель привстал и на дрожащих ногах и потрусил в клуб. Там он вытащил из печатной машинки лист с началом своего нового романа скомкал его и бросил под ноги. Вставив новый листок, Графов начал медленно набирать одним пальцем:

«Багрово-грязное солнце валилось за высушенный жарой унылый лес. В деревне стояла кладбищенская тишина, не мычали коровы, не кудахтали куры. Измученные тяжким трудом, трактористы возвращались в свои убогие хаты, чтобы наутро, не выспавшись, снова тащиться на проклятую поденщину».