Галя и Далай-Лама

Его Святейшество Далай-Ламу четырнадцатого, или попросту Нгагва́нг Ловза́нг Тэнцзи́н Гьямцхо́, под покровом холодной ночи и в строжайшей секретности проводники доставили в необыкновенно маленькую пещеру близь горного хребта Гандисышань. Сам правитель Тибета считал это место чрезвычайно духовным и пробирался туда раз в семь лет в тех редких случаях, когда хотел максимальной уединённости и покоя для самых глубоких и длительных форм медитации.

Отпустив проводников, монах расположился без удобств. Зажёг благовония и с лучами восходящего солнца уже пребывал в самых первых чертогах спокойного ума, внутренне предчувствуя вибрации более глубоких состояний сознания и вселенского единения.

Географическая удалённость точки медитации и глубокая ментальная концентрация обеспечивали невозможность никакого вмешательства извне. На таких высотах даже птицы не летают. Но не тут-то было.

 

Это был тот необыкновенно редкий день, когда Галя засыпал трезвым. И не посредством естественной алкогольной отключки, а просто потому, что время было позднее и завтра на работу. Сон его был глубок и спокоен, тело расслаблено и горизонтально.

Ровно в 5.08 утра, словно по будильнику, Галя открыл глаза и неожиданно обнаружил себя не в кровати с супругой, а в белой и совершенно гладкой яйцевидной сфере. От неожиданного когнитивного диссонанса мужчина было решил, что произошла удивительная реверсия, и он вернулся в состояние сперматозоида. Однако наличие члена, а также рабочая спецовка и пояс с инструментами гарантировали не только его принадлежность к определённой профессии, но и, как минимум, совершеннолетие. Действие диссонанса закончилось, и, сняв с пояса разводной ключ, Галя от всей души жахнул по гладкой скорлупе, которая мгновенно треснула витиеватой паутинкой.

Где-то в бездонную пропасть сорвался маленький камешек. В Мытищах погас последний фонарь.

Галя ударил ещё сильнее, и сфера рассыпалась, как сахарный песок по сухому подносу. Выбравшись наружу, он осознал себя в небольшой пещере, в углу которой аккуратно лежал узелок с вещами, две лепешки и миска с рисом. У входа в пещеру, спиной к Гале недвижимо сидел человек в оранжевой накидке.

Осмотревшись, Галя убедился, что ему ничего не угрожает. Пещера конечна, а дядька в оранжевом мал, хрупок и статичен. На всякий случай, не выпуская из рук ключа, мужчина обратился к монаху:

— Слышь, мужик, ты бы так вещички не бросал. Вмиг уволокут, а жрачку и подавно.

Ответа не последовало, и, Галя, памятуя встречу с Хемингуэем, несколько устыдился своей риторической непосредственности и осознав, что формально он в гостях, решил начать разговор по-другому:

— Доброе утро. Имею ли я честь быть ранее представленным? Простите, а где тут у вас отливают?

Человек в оранжевом покачал головой и обернулся:

— བཀྲ་ཤིས་བདེ་ལེགས།ཁྱེད་རང་སྐུ་གཇུགས་བདེ་པོ་ཡིན་པས།.

Галя повесил ключ на пояс и подошел ближе:

— ཐུགས་རྗེ་ཆེཡག་པོ, а сам как?

Далай-Лама засмеялся:

— Это прекрасно и немыслимо. Здесь, в ментальной точке моего собственного пространства, где самые тонкие грани ума ищут выход к порогу просветления, где ты практически Будда, я встречаю чёткий визуальный европейский образ, бессознательно, но осознанно присутствующий и вступающий со мной в диалог на тибетском языке. Это поистине великолепно!

Галя немного смутился:

— Ну так. Ё-моё. Не пальцем деланный! Где это мы? Красиво тут, конечно, но у меня на утро четыре вызова...

Лама немного воспарил и непосредственно в воздухе развернулся к Гале. Левитация не слишком впечатлила сантехника, и, выйдя из пещеры, он критически осмотрел пространство под монахом:

— Леска? Или на палке сидишь? А вообще, красава! Правдоподобно получатся.

Его Святейшество засмеялся:

— དངོས་གནས་ངོ་མཚར་ཡ་མེད་རེད་འདུག, впрочем, чему я удивляюсь. Вы ведь понимаете, что мы говорим на языке мысли? Вы осознаёте, где вы?

Галя задумался:

— В Мытищах гор нет. Кавказ?

Лама покачал головой:

— Это место не имеет географических координат, мой друг. И я хотел бы понять, кто вы. Кто может быть настолько просветлён, что вошёл в состояние саматхи и здесь, у дверей нирваны, так устойчив и ментально стабилен? Что это за практика? Как долго вы созерцаете? Вы долгожданная инкарнация Ринпоче Ван Тунга?

— Нет, я прострация долбанного нибелунга. Ты о чём вообще? А по поводу созерцания, так чего на неё, родимую, созерцать. Наливай да пей. У меня стаж лет сорок, не шутка. Практикую запои. Дня по три. С пятницы по воскресенье включительно. Иногда недельный, но это если отпуск и позволяют финансы. В перерывах могу пивка дёрнуть. Незамерзайка в ходу. Антифриз пробовал. Короче, широченный спектр поглощения.

Монах в задумчивости приподнял бровь:

— Запой — это как ретирит у буддистов? Уединённая духовная практика?

Сантехник кивнул:

— Она самая. Но одному опасно. Лучше с компанией.

— Да-да. Групповые ретриты очень полезны.

— Для души — да. А вот печень протестует.

— Во время медитаций вы чувствуете прану? Чувствуете вибрацию кундалини?

Галя вздохнул:

— Во-первых, не прану, а краны. И не кундалини, а мандолина. Учи русский, аксакал.

Лама задумался:

— Скажите, просветлённый, а какие ощущения вы испытываете при выходе из самых глубоких и длительных форм созерцания?

Галя поморщился:

— Бодун дичайший. Головная боль. Рвота. Сушняк. Жуткий тремор и чувство глубочайшей жалости к себе.

Монах схватился за голову:

— Невероятно! Просто непостижимо! Впрочем, это соответствует теории двойственности. Я полагаю, что симбиоз практик незамерзайки, пивка и антифриза позволяет вам так устойчиво и свободно пребывать сейчас рядом со мной. Мне кажется, вы очень близки к нирване.

Галя утвердительно кивнул:

— Несомненно. Но если не брошу, сдохну. К гадалке не ходи. Слушай, отец, а где тут тропинка вниз? Мне бы только до вашего аула добраться, а там я на попутках...

Неожиданно в пещере раздался дикий звон, и у Гали резко кольнуло в боку. Потом снова, и снова, и снова... Пространство стало расплывчатым и туманным, и там, за туманом времени, прояснялась его жена Лариса, толкающая мужа локтем в бок:

— Выключи будильник и вставай. У тебя утром четыре вызова...

 

В далеком Тибете, близь горного хребта Гандисышань, сидел Его Святейшество Далай-Лама четырнадцатый. Он был совершенно неподвижен, и только губы еле заметно шептали, словно мантру, такие странные и непонятные слова — Сушняк... Незамерзайка... Мытищи.