Сцена (окончание)

Песни. Все любят петь. И слушать как поют. С окончанием института у меня закончились выходы на сцену. Я больше никогда не работал на сцене с микрофоном. Но во мне уже было... Чувство... Я научился и получал от этого удовольствие, когда концентрировал на себе внимание всего зала и дальше заставлял всех идти за моими словами и музыкой которую я ставил. Не знаю как это объяснить более просто. Ты собираешь разных людей, пришедших на дискотеку, с разным настроением, в единый организм, и заставляешь его купаться в музыке и свете. И это всё закончилось. Не выходя на сцену я лишился этого, понятного только мне, чувства удовлетворения. Думаю, что после института лучшей для меня работой была бы инфоцыганщина. Ловить внимание других людей, и потом им пользоваться. Но тогда про инфоцыган даже не слышали. И единственной возможностью завладеть вниманием других людей для меня осталось пение. Под гитару. Но это было просто развлечением. Для души.

Иногда получалось даже очень хорошо. Наши люди начинают петь, обычно когда выпьют. И душа разворачивается. Распевая одни и те же песни в разных компаниях я получал удовольствие от внимания окружающих. И не «палился», что больше больше пяти песен не знаю и играть больше ничего не умею. Этот принцип обычно используют алкоголики. Чтобы не считаться алкоголиком надо пить каждый раз с новыми людьми. И чем незнакомее были люди, тем лучше у меня получались выступления.

Однажды я зашёл выпить пива в заведение к своим знакомым. Муж с женой оформили вагончик под распивочную и работали почти круглосуточно продавая пиво, водку, пельмени, креветки, чипсы, столы, стулья, окна... Если кто-то что-то ломал или разбивал — то ему это приходилось покупать. Такая вот была коммерция. Я просто зашёл попить пива. Сел в уголок и ни кому не мешал. Зима была, и очень скоро заведение набилось посетителями до отказа. На улице не попьёшь — холодно. Через какое-то время, когда все столики были уже заняты, ко мне подошла хозяйка и спросила — не буду ли я против если ко мне подсядут две девушки. Больше мест свободных не было. Мне было всё равно, а для хозяев двое посетителей в плюс. Ко мне подсели, но не девушки. Женщины. Заказали пельмени и бутылку водки. С виду это были торговки с рынка. Челночники — это те, кто гонял за границу, а эти ездили на автобусе в Москву и перепродавали на местном рынке вещи с Черкизона или Лужников в два-три раза дороже. Их разговор, пока они ели и выпивали, подтвердил мою догадку. Насытившись, они обратили внимание на меня.

— Ты чего с пивом сидишь? — спросила одна, — Давай водочки с нами.

— Не, я по пиву, — начал я отнекиваться.

— Что? Не хочешь выпить с двумя красивыми женщинами? Или больной? Давай одну — за наш успех, — не отставала вторая. Я ещё подумал: «Странно — чтобы не пить в нашей стране надо иметь хронические болезни, веские причины или железные отмазки».

— Ладно, только одну. Не хочу разгуляться, — согласился я.

Выпив я уже собрался опять погрузиться в свои мысли, но первая сказала:

— Ну, давай — рассказывай о себе.

В начале я опешил:

— С чего это?

— Выпил же. Теперь должен.

Я уже хотел возмутиться: комерсантки блин! Рюмку налили и теперь развлекай их! Душу им выворачивай... Но тут я увидел у обоих в глазах сфокусированное на меня внимание. То, чего я не чувствовал с тех пор как закончил институт. Вот оно — само! Мне в руки.

Остапа понесло мгновенно:

— А что вам рассказать? Что интересует конкретно?

— Ну, чем занимаешься, где работаешь...

— Я бомж, — почему то вырвалось у меня, — не смысле в канализации живу, жилья постоянного нет, — поправился я.

— А работаешь кем? — вступила в разговор вторая.

— А я обязательно должен работать? Продавать свою жизнь кому-то за копейки? Жить то тогда когда?

— А деньги? Еда, там одежда, — обе собеседницы с неподдельным интересом смотрели на меня. Для них деньги были смыслом жизни. И похоже своими словами я разжёг в них интерес к себе.

— Песни пою. Под гитару. Когда хочется. Деньги дают. Иногда. Но на поесть и выпить хватает.

— Музыкант значит?

— Да не то чтобы очень, — скромно сказал я, — ни одной ноты не знаю. Не обучался.

— А как же тогда поёшь и играешь? — чуть ли не вместе спросили соседки по столу.

— О... Это старая история. Полная не сбывшихся мечт, красоты и печали. Рассказать?

— Конечно! — сказала одна из товарок и налила мне ещё рюмку водки.

Я выпил и занюхав рукавом (бомж всё таки — должен соответствовать) продолжил:

— Когда я был маленьким, я всегда просил своих родителей чтобы они отдали меня в музыкальную школу. Но они говорили, что я её обязательно брошу, а занятия там платные. Да ещё баян надо будет покупать — опять траты. А так как я всё равно брошу школу эту музыкальную — то это деньги на ветер. А их и так нет. Но родители всегда обещали, что купят мне гитару. Как нибудь потом. Если я сам захочу к тому времени. Так, что официальные походы в музыкальную школу мне не светили. Но у меня был друг. С котором мы постоянно играли на улице. А его мама работала уборщицей в музыкальном училище. И мы постоянно заходили к ней на работу. Зимой погреться, а летом чая попить. И там я видел как играют другие. И запоминал куда надо нажимать. А когда мама друга мыла полы в классах, я тренировался. Инструменты там каждом классе валялись. Вот немного и научился. А глотку драть — это вообще не проблема. Каждый горазд. Так и пристрастился этим копеечку сшибать.

— Чего то мы тебя здесь никогда не видели. Чтобы ты на улице пел.

— Ну правильно. Я же в Питере в основном пою.

— А здесь ты чего делаешь?

— Здесь у меня хозяева знакомые. И целые пельмени, что посетители не доедают, они мне отдают. Когда порция набирается. А покусанные собаке своей. Питаюсь я здесь...

— Нет, в нашем городе! — не унимались собеседницы, — Гастроли? Проездом из Шемышейки в Монте-Карло?

— Ну, тут — ситуация, — начал я, — В Питере бандиты на меня наехали. Чтоб за место им платил. Пришлось вот на родину уехать. Отсидеться чтоб, — на тот момент я ни разу не был в Санкт-Петербурге и очень боялся вопроса про место. Где я пою. Я не знал Питер от слова совсем, и не знал что соврать. Скорее всего коммерсантки там тоже не были, поэтому такого вопроса не последовало. Они просто сделали вывод: «Похоже ты нам врёшь!»

— Да не — истинный крест! — сказал я им. И зачем-то перекрестился левой рукой. В правой у меня была бутылка с пивом.

Женщины переглянулись и та, которая наверное была главнее, сказала:

— Тогда — пой!

— Да не вопрос, — ответил я и осмотрел разношёрстную публику заведения. «Пикник тут не проканает» — мелькнуло у меня в голове: «А из шансона я ничего не умею...». Но деваться было не куда, и я пошёл за гитарой. Я знал, что она есть в этом заведении.

Вернувшись я потихоньку затянул: «Я начал жизнь в трущобах городских...». Я знал, что эта песня работает как на интеллигентную, так и на маргинальную публику. И через какое-то время все вокруг притихли. Слушали меня. Я добавил громкости. Аплодисментов конечно не было, но когда я закончил, от одного из столиков поступило предложение: «От души! Пошли выпьем!». Отказываться было моветоном. Дальше мне предложили спеть ещё. «Чтоб душа развернулась!». И запел «Ой-ё» Чайфов, дальше про то, как «Она не вышла замуж...» Чижа и что-то ещё. Чайфов по-моему тоже. После каждой песни мне наливали. На разных столах. Я попросил перерыв и вернулся к своему столику. В глазах работниц прилавка я был «просто Гирой». Я не обманул их надежд. Тронул души. И может даже что-то пошевелил в них. Прям внутри. Душ. Со словами «Мы щаз...», они обе ушли к стойке. Позвали хозяйку, и долго с ней о чём-то говорили. Показывая на меня глазами. А та только больше и больше удивлялась глядя на меня. Вернулись они с порцией пельменей и бутылкой водки. Тут уже растрогался я сам. Вот она сила искусства! С голода не даст умереть. От нахлынувших на меня чувств, я уже хотел было запеть старую советскую песню про небритую промежность. Но вовремя спохватился и понял, что уже не слишком трезв и могу не вытянуть кульминационные строки: «Поросло травой! Поросло травой! Поросло травой место наших встреч...». Или, что хуже, на этих строках вспомнить смысл песни и начать ржать. Я пытался отказаться от пельменей, но меня заставили их съесть. В перерывах между пельменями и водкой (известно же, что пельмени без водки это собачья еда) я спел ещё одну песню про как «Ты с высоты красоты своей меня не замечаешь...» и понял, что с пением пора заканчивать. Как говориться — не можешь петь, не пей. Сдав гитару, я ещё немного посидел с новыми знакомыми и потихоньку свалил домой. Свою порцию внимания зрителей я получил. И был счастлив. Позже, увидевшись с хозяйкой кафе, я узнал, что те две торговки с рынка, решили меня бедного взять к себе жить. Так я им понравился с первого взгляда. Но поругались из-за того, к кому первой я должен идти. И позже несколько раз спрашивали про меня. Как и где можно меня найти.

— Скажи — я в Питер уехал, — посоветовал я.

— А ты больше под бомжа не коси — морда у тебя больно сытая, — получил в ответ.

Это, наверное, последнее запомнившееся мне выступление. Дальше я постоянно пытался сдерживаться. Женился. И жена постоянно твердила мне: «Не веди себя как дурак! Позоришь!». И дальше по списку перед кем я позорюсь, и за что мне должно быть стыдно. У жён подход интересный в таких случаях: если чудит чужой муж, то «Посмотри какой весёлый! Молодец!». А если это же исполняет свой, то сразу — позорит. Убивают жёны артистизм в своих мужьях на корню.

Вот и приходиться только вспоминать как... Как всё было.

Думаю, что те, кто постоянно связан со сценой, не очень любят её. Как все люди не очень любят свою работу. На которую приходиться ходить изо дня в день. А если это было давно и будоражило тебя...

Иногда очень хочется вновь почувствовать пыльный запах зала, яркий свет в глаза, не дающий рассмотреть лица и услышать звук своего голоса. Предварительно настроенного на максимальную бархатистость. Сказав несколько ничего не значащих фраз в микрофон, будто его настраивая, привлечь к себе взгляды всех людей. И когда всё внимание будет на тебе, громко объявить:

— Мы начинаем!

 

P. S. Я что? Как Муми-папа начал писать мемуары?! Здесь должна быть фраза: «Пристрелите меня!». Но нет. Я хочу ещё много нового впереди. Чтобы было, что ещё вспомнить и рассказать!