Галя и солёный гуляш

Я снова изучаю невесомость, опустошенный вакуумом мыслей. Это как кататься на карусели сразу после массажа простаты. Торжественное выпадение в очередной семейный кризис только подтверждает сумасшедшее количество идиотских теорий об астрологических совместимостях, несовместимостях по психотипу, группе крови, размеру обуви и члена. По мне, так всё намного проще. Или ты мудак, или она сука. Ещё встречается третий вариант, когда и то, и другое. Вот тогда наступает истинное веселье, которое с годами становится утончённым, виртуозным издевательством над самим институтом брака.

И внутренние изыскания Сильвии Плат или вытаскивание на свет самых тёмных истин Кьеркегора – это только лишь их субъективная точка зрения, весьма далекая от бытовых чудовищ, обитающих в московских спальных районах. Ну а уж те вскормленные алкоголем монстры, которые всё ещё встречаются в редких теперь коммуналках, вообще неведомы рафинированному буржуазному разуму. Это исконно наша, отечественная и добровольная ноша.

Так рассуждал сантехник Галя, горизонтально прибывая в состоянии дикого похмелья на старом велюровом диване. Сам страдалец отлично вписывался в собственную теорию «о мудаке и суке» причём исключительно в первом варианте. Галя был Мудаком. Да-да, с большой буквы.

Уставшая, измотанная двумя работами жена Лариса вынужденно находилась в постоянном состоянии бодрой ярости. Каждодневные будничные хлопоты, частое пьянство мужа и привычка всё тянуть на себе держало её в крепком тонусе и отпускало только поздно ночью, в силу физического изнеможения, которое наваливалось коротким тревожным сном с редкими сновидениями и неоднократно прерывалось стонами благоверного из-под входной двери, счастливо оповещавших женщину, что хозяин вернулся.

— У меня уже даже нет сил, чтобы кричать. И нет терпения в очередной раз объяснять тебе, уроду, что ты полный идиот. Хотя нет, ты не идиот. Идиот — это как-то благородно звучит. Достоевский на ум приходит. Князь Мышкин. Интеллигенция. А ты ушлёпок, понимаешь? Очень средний такой, чмошный ушлёпок. Ты слышишь меня, скотина?

Галя слышал и понимал. В часы особенно тяжёлого похмелья его чувства были обострены до предела. Любое действие или звук мгновенно находили звенящий отклик в его сознании. Что-то трансформировалось в боль. Что-то в злость. И где-то совсем уже в далеке, остаточным эхом давно потерянной совести, по ущелью забытого раскаяния, цепляясь за острые скалы Галиной честности, карабкалось на верх искалеченное чувство вины. (гипертрофированная образность в данном случае является следствием его встречи с Эрнестом Хемингуэем). grisha: Галя и Хемингуэй

Лариса сделала глубокий вздох бессилия и посмотрела на мужа, мучительно пытающегося принять максимально виноватый вид и скрыть чудовищную головную боль:

— Знаешь, твои родители были очень умными и прозорливыми людьми. Поэтому и назвали тебя бабским именем. Ты не мужик, ты баба. Баба Галя.

Сделав над собой неимоверное усилие, Галя приподнялся на локте:

— Меня в честь Галилео Галилея назвали. Папа очень любил космос.

— Серьёзно? Вот уж не знала, что Галилей был космонавтом? А я думала в честь кометы Галлеи. Летит эта хрень по пространству, как ты, дебил по жизни. И пофигу ей ветер. Куда летит, к чему стремится? Что дальше будет? Здоровенный неуправляемый кусок говна, несущийся в неизвестном направлении. Но она хотя бы небесный объект, а ты...

— Дура ты необразованная. Эта комета каждые семьдесят пять лет к Солнцу возвращается. Мне Хемингуэй рассказывал.

— О, я ещё и дура. То есть не ты, долбоящер, который, обпившись в жару незамерзайки, разговаривал с писателем, умершим в 1961 году, а я. Вот собирай свои манатки и уноси свою пьяную жопу из квартиры на околоземную орбиту. А лет через семьдесят пять возвращайся. Ко мне или к Солнцу. Или к кому ты там хочешь возвратиться. А ещё лучше — вали к своему «белочному» Хемингуэю. Прощай, оружие алкогольного поражения.

В такие диалоги Галя обычно не вступал. Не было ни сил, ни желания, ни весомых аргументов. Был риск получить в жбан железным ковшиком, а в его состоянии это было подобно смерти. И чтобы хоть как-то отвлечься, он прикрывал глаза и отвечал жене мысленно, с известной долей философии, которой так способствует глубокая алкогольная хандра. 

В своих мыслях он представлял себя стоящим в новом костюме, с чемоданом в руке и опирающимся рукой на торшер, чувственно говорившим низким голосом, задумчиво глядя в пол: Знаешь Лариса, в чём твоя ошибка. Ты пытаешься бороться со мной, а это неправильно. Виновен ли я? Безусловно, виновен. Но я болен. Моё состояние — это болезнь, с которой необходимо бороться. И мне вместо криков и оскорблений нужна твоя поддержка и сострадание. Мне очень трудно сейчас объяснить тебе, зачем я порой пью антифриз или незамерзайку. Но это произошло, уже произошло, понимаешь? С этим уже ничего не сделать. Но если б знала ты, что я в сплошном дыму, в развороченном бурей быте, с того и мучаюсь, что не пойму, куда несёт нас рок событий. Лицом к лицу — лица не увидать…

Его засыпающее сознание обрывочно выхватывало из анналов памяти что-то из Есенина. Силы покидали мученика, и Галя меланхолично засыпал.

А жена Лариса, стоя возле кастрюли с наваристым гуляшом, беззвучно плакала и, словно годы, роняла слёзы в густой ароматный бульон.

По вселенскому простору куда-то безудержно мчалась сверкающая и яркая комета.