Трактат о сакральной Субстанции (Окончание)

Итак, драгоценные мои читатели-писатели, сегодня нам снова предстоит встреча с говном литературного толка.

В этой главе своего трактата спешу сдержать слово и представить вашему вниманию невиннейшую цитату из Александра Сергеевича Пушкина (хотя некоторые пытаются оспаривать его авторство):

 

Блажен лишь тот, кто поутру

Имеет стул без принужденья,

Тому и пища по нутру,

И все доступны наслажденья.

 

Зато никто не оспаривает авторства Александра Сергеевича относительно стихотворения «Ты и я» (обращённого к императору Александру I), где поэт в свои юные годы оторвался на полную катушку, сравнив себя с царствующей особой в процессе отправления естественной надобности:

 

...Ешь ты сладко всякий день,

Тянешь вины на свободе,

И тебе нередко лень

Нужный долг отдать природе;

Я же с чёрствого куска,

От воды сырой и пресной,

Сажен за сто с чердака

За нуждой бегу известной.

Окружён рабов толпой,

С грозным деспотизма взором,

Афедрон ты жирный свой

Подтираешь коленкором;

Я же грешную дыру

Не балую детской модой

И Хвостова жёсткой одой,

Хоть и морщуся, да тру.

 

Но это, так сказать, для затравки. Ибо уже предтеча Пушкина на данной стезе, небезызвестный вам Иван Барков рассматривал тему человеческих испражнений куда более откровенно и даже подчас весьма жёстко. В частности, в стихотворении «Монаху, или Видение исповеди», написанном в 1760-е годы, фекальные массы предстают перед нами в мортальном освещении:

 

...Познав, священно ебенá,

жена желанну ту отраду,

от всех грехов что прощена

и что не дóлжно боле аду

уж ей страшиться наконец,

последни силы собирает,

глаза на старца обращает,

вопит: Святой, святой отец! —

Рекла и дух пустила свой,

Лежит тут тело умерщвленно,

открыто жопой и пиздой,

в крови, в сраму, всё обагренно.

Монах изволил много еть,

Тем страстотерпица скончалась,

Вздохнув, покойница усралась,

когда невмочь пришло терпеть.

 

Ну что же тут такого, против жизненной правды не попрёшь, так оно и бывает.

Зато Пётр Васильевич Шумахер, ныне изрядно подзабытый российский поэт (1817–1891 гг) — тот в своей оде «Говно» высказался о какашках куда более восторженно и даже, я бы сказал, апологетически:

 

Пою не громкие победы,

Не торжество, не славный пир,

Не баснословные обеды,

Не золото — людей кумир;

Я славить не хочу героев

И петь не буду Громобоев —

Всё то наскучило давно.

Что мне вельможа или воин?

Предмет иной похвал достоин —

То драгоценное говно!

 

Забытое, в пренебреженьи,

Гонимое из словарей,

Ругательное выраженье

В беседах между писарей,

Говно любви ничьей не знает,

Как парий в мире пребывает,

Бросает в обмороки дам;

Но филосо́ф спокойным взором

Взглянул и указал с укором,

Что и говно полезно нам.

 

Не раз в гостинице губернской,

Зашедши в ну́жник, чтоб посрать,

Я думал в атмосфере мерзкой:

Ого, какая благодать!

Да, это не пустое слово:

Давно для химиков не ново,

Что жатва на говне сильней,

Что им удобренное поле,

Неплодородное дотоле,

Даст урожай всегда верней.

 

Для земледельческих народов

Говно и золото — равны,

Приумножения доходов

Для них с говном сопряжены;

На нём почили их надежды;

И хлеб, и по́сконь для одежды

Мужик добудет из говна,

Взращённой на говне соломой

Он кормит скот, и кроет до́мы,

И барынь ря́дит. Вот те на!

 

Продукты поля! Где вы ныне?

Где ваш прелестный, милый вид?

Что у людей, что у скотины

В желудках гроб вам предстоит;

Оттоле вышедшее снова,

Нив плодородия основа,

Говно появится опять

И снова летом хлебом станет:

Премена эта не престанет,

А будет ввек существовать.

 

Так о говне предрассуждая,

Смиримся в горести своей,

Его вниманьем награждая,

Распорядимся поумней:

На деньги нужники откупим,

А после с дурней втрое слупим

И превращённым вдруг говном

Надутое накормим чванство,

Его ж — в столовое убранство

Мы в виде скатертей внесём.

 

Хвала, говно! Хвала без лести!

Воняй, дружище, чорт возьми!

Презри позор — добьёшься чести,

Превознесёшься ты вельми!

Себя, конечно, уважая,

И выскочкам не подражая,

Ты и в почёте, и скромно́!

Какой земной был прочен житель?

Сегодня — хлеб ты, я — смотритель,

А завтра? — Оба мы говно!

 

Идём дальше, не минуя нашего незабвенного Михаила Юрьевича Лермонтова, который, как известно, был нисколько не меньшим озорником, нежели «солнце русской поэзии». Здесь обратим внимание на его стихотворение «Петергофский праздник» — точнее, на относящийся к нашей теме фрагмент:

 

«Ебёна мать! два года в школе,

А от роду — смешно сказать —

Лет двадцать мне и даже боле;

А не могу ещё по воле

Сидеть в палатке иль гулять!

Нет, видишь, гонят как скотину!

Ступай-де в сад, да губ не дуй!

На жопу натяни лосину,

Сожми муде да стисни хуй!

Да осторожен будь дорогой:

Не опрокинь с говном лотка!

Блядей не щупай, курв не трогай!

Мать их распроеби! тоска!»

 

Вышеприведённая поэза вышла из-под пера Михаила Юрьевича, когда он учился в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, и ему было в ту пору девятнадцать лет, так что это уже слова не мальчика, но мужа. Которому перспектива опрокидывания лотка с говном представлялась весьма неблагоприятной, что я, как ответственный комментатор вышеприведённых строк, вполне одобряю.

А Николай Некрасов не побоялся придать отходам человеческой жизнедеятельности не только политическую, но и в некотором роде философскую заострённость 1 июля 1857 года, когда, вернувшись из заграничного вояжа, писал своему приятелю Михаилу Лонгинову, автору многих водевилей, «срамных стихов» и порнографических поэм:

 

«Милый, душевно любимый и уважаемый мною Лонгинов. Я на днях вернулся, или, лучше сказать, после разных переездов по Европе —

 

Наконец из Кёнигсберга

Я приблизился к стране,

Где не любят Гуттенберга

И находят вкус в говне...» etc.

 

И действительно, вполне себе находили вкус многие — во всяком случае представители писательского цеха. Так, весьма небрезгливо зафиксировал в своём дневнике весной 1926 года Михаил Пришвин:

 

«2 Апреля. Утром был снег, потом ласковое солнце из кучевых облаков, по колёвинам рыжей дороги бежала вода, грачи массами кормились на дороге, городские улицы покрыты толстым слоем рыжего говна, при малейшей неосторожности нóги, скользнув по незаметному под говном льду, изменяют, человек падает и встаёт весь рыжий. Я ходил рыжим по городу, и никто на это не обращал внимания, считая, что я приехал на велосипеде...»

 

Нечто более изощрённо-литературное мы обнаруживаем в записных книжках Андрея Платонова:

«Прушевский всё равно не боится смерти и всё принимает. Если сравнить живых с умерш<ими>, то живые — говно».

«Кузяве настолько хотелось есть, что он не срал, чтобы получше использовать прошлую еду. Говно тоже есть тело человека, кроме того, ― зачем его быстро тратить.»

 

А вот откровения Юрия Нагибина из «Волховской тетради», где он, не щадя собственного самолюбия, исповедально признаётся читателям в нескромных позывах — как чужих, так и своих собственных:

 

«Мы въехали сегодня в двухэтажный дом. В комнатах висят оборванные провода, поломанная мебель, фикус, иссохший до того, что, когда его тронули, он рассыпался, на полу книги ― по медицине, инженерии, справочник Хютте и т. п. Масса стабильных учебников, тетрадок, исписанных аршинным детским почерком, членские книжки: профсоюза, МОПРа, об-ва "Друг детей"... И всюду говно, даже на столе, печи, подоконнике, в колпаке висящей лампы. Я вначале не понимал эту страсть людей гадить на покинутых местах ― домах, садах, дворах. Потом попробовал сам и нашёл в этом удивительное удовольствие. В разрушенном доме приятно накласть не в одном углу, а всюду, насколько хватит, положить свой человеческий след».

 

Пожалуй, не миновать нам тут и Владимира Маяковского, поскольку не чурался великий поэт литературных какашек и, смотря правде в глаза, был готов с ними слиться. Об этом прямо свидетельствуют нижеследующие строки из поэмы «Во весь голос», написанные Владимиром Владимировичем в 1930 году:

 

Уважаемые

товарищи потомки!

Роясь

в сегодняшнем

окаменевшем говне,

наших дней изучая потёмки,

вы,

возможно,

спросите и обо мне.

 

Однако, на мой взгляд, глубже всех проник в рассматриваемую здесь тему протопоп Аввакум Петров (1620-1682), писавший о себе со всей силой духовного откровения:

 

«...Кал и гной есмь, окаянной — прямое говно! Отвсюду воняю — душею и телом. Хорошо мне жить с собаками да со свиниями в конурах: так же и оне воняют, что и моя душа, злосмрадною вонею. Да свиньи и псы по естеству, а я от грехов воняю, яко пёс мертвой, повержен на улице града».

 

Вот он, истинный говномир откровенного писателя, сумевшего отринуть украшательские акциденции нашего существования и прикоснуться к трансцендентному! Как не склонить перед ним голову, ведь далеко не каждому под силу подобное признание!

Таким образом — после приведённых выше примеров — надеюсь, никто не станет здесь морщить нос и осуждать душевные порывы и творческие устремления по части первопричинного субстрата, на котором, как известно, благотворно приживаются и буйно произрастают цветы и травы, кустарники и деревья, а уж поэзии и прозе, как говорится сам бог велел.

Я же, с вашего позволения, завершу своё высокодуховно-сакральное эссе кристальной в своей лапидарности цитатой из Игоря Губермана:

 

Обманчива наша земная стезя,

Идёшь то туда, то обратно,

И дважды войти в одну реку нельзя,

А в то же говно — многократно!

 

=====================================

P. S.: Положа руку на сердце, признаюсь: изначально я ставил перед собой задачу данным нарративом закрыть тему говна на этом сайте раз и навсегда. Однако в ходе своих изысканий пришёл к выводу, что тешил себя напрасными иллюзиями... Или нет?

P. P. S.: А на месте дорогой редакции я вообще объявил бы флэшмоб на тему «Говно» — хотя не факт, что сам осилил бы написать что-нибудь на сию тему, ибо зело истощён своими научно-литературно-историческими изысканиями, и даже не знаю, что мне способно теперь помочь восстать к жизни из этого дерьма.