Труд 1

— После дождя в воздухе некоторое время плавают большие рыбы. Большие синие полупрозрачные рыбы, метра три в высоту и метров семь в длину. Похожи на лещей. Прямо над нашими головами. Как будто мы живем на дне большого озера. Дома они пытаются огибать, но если не получается, проплывают сквозь них. Люди, оказавшиеся в это время в квартире или на балконе, чувствуют что-то необычное, о чем потом не могут рассказать и что лишает их страха смерти на всю жизнь. Постепенно рыбы растворяются в воздухе.

— Картинок много похожих в интернете есть, — сказала девочка.

— Если ты такая умная, скажи, как грусть может тревожить тайно? — сказал мальчик.

— Хороший вопрос, — оживилась девочка. — Не понимаю, как взрослые могут часами обсуждать дурацкие сериалы?

— А я боялся, что тебе неинтересно будет.

— Ты поди, как Сторожевский, думал, что все бабы — дуры? — усмехнулась девочка.

— Он не говорил, что дуры, — возразил мальчик. — Он говорил, что поскольку женщины непосредственно участвуют в самой большой тайне бытия — рождении человека, ко всем прочим тайнам они относятся в лучшем случае снисходительно. Сама природа не позволяет им увлечься этими тайнами.

Девочка взяла плюшевого медвежонка и поцеловала его в нос.

— Если все и вправду так плохо, сделаю операцию по смене пола, — серьезно сказала девочка.

— Не надо, — запротестовал мальчик.

— Читай текст.

— Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний.
Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?
Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненужный,
Плату приявший свою, чуждый работе другой?
Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,
Друга Авроры златой, друга пенатов святых?

— Это же он после с окончания «Евгения Онегина» написал? — спросила девочка.

— Какая разница? — недовольно буркнул мальчик.

Девочка поняла, что сморозила глупость. На этапе чтения текст необходимо рассматривать безотносительно к его контекстным связям, в том числе личности и творчеству автора. Только когда текст прочитан, есть смысл обращаться к бонусным аспектам его культурно-исторической семантики. Но женское упрямство взяло верх.

— С целью дополнительной аргументации или эффектных иллюстраций иногда небесполезно прибегать к параллелям с другими произведениями данного автора, а также биографическим реминисценциям.

— Ну, это мы еще посмотрим, — хмуро ответил мальчик. — Так что насчет тревоги? Как она может ощущаться, если она тайная?

— Может быть, она тайная не в том смысле, что тревожит ЛГ незаметно для него самого, а в том, что непонятно, откуда взялась? — предположила девочка.

Мальчик хотел похвалить девочку, но объективность требовала признать, что это только один из вариантов ответа.

— А почему труд — молчаливый? — неожиданно спросила девочка и прямо в сандаликах забралась на диван. — Он же литературный.

— Он только ночью молчит, ЛГ думает о том, что написал и что писать дальше, а утром начинает катать, — ответил мальчик, устраиваясь поперек кресла.

— Ясно, — несколько разочарованно ответила девочка.

— А ты подумала, что ЛГ проводит со своим трудом последнюю ночь перед отправкой рукописи в редакцию? — усмехнулся мальчик, намекая на «Евгения Онегина».

— Ничего я не подумала, — обиженно ответила она. — Я подумала, что, может быть, он скульптор, а не писатель.

Мальчик высокомерно улыбнулся, хотя понимал, что скульптурные ассоциации в данном тексте уместны — им способствуют мотивы: застывшего времени (мига), размышления, неподвижной позы.

Девочка развалилась на диване. Она водила над собой плюшевого мишку, словно это был вражеский беспилотник или грозовая тучка.

— Задавай главный вопрос! — весело потребовала она.

Мальчик думал.

— Дети, идите есть! — раздалось с кухни.

— Сейчас, мама! — ответил мальчик.

Он понимал, что после еды мозг будет раскочегариваться медленнее, да и еда, возможно, будет усваиваться лучше, если мозг будет занят поиском ответа на главный вопрос, поэтому решил не откладывать самое интересное на потом.

— А ты сама как думаешь, где тут главный вопрос? — спросил он.

— У меня много вопросов к двух первым стихам, — ответила она, — не могу из них выкарабкаться.

Она села на диване, явно готовая сигануть на кухню — ее мозг настоятельно требовал подкрепления. Но мальчик не мог допустить, чтобы каша ушла на непроходимое начало текста.

— Стихотворение состоит из трех вопросов, — начал мальчик, — первый — о состоянии ЛГ после окончания труда, два других — варианты ответа на первый вопрос. Почему эти варианты выступают как альтернативные? В первом ответе мы видим ЛГ как бы со стороны: он стоит («я стою») в задумчивой позе, вероятно, в очереди за творогом, ему только что пришло сообщение о поступлении денег на счет, заказ выполнен, надо искать новую работу, но пока неохота. Во втором ответе говорится о внутренних переживаниях ЛГ, связанных с окончанием труда. Где тут альтернатива? Картинка извне и картинка изнутри. Они дополняют друг друга: благодаря второму вопросу, мы понимаем, о чем думает и что чувствует ЛГ в очереди за творогом.

— Ничего мы не понимаем!

Девочка, прижав мишку к груди, побежала на кухню. Мальчик угрюмо поплелся следом.

— Ты готовишься к праздничному утреннику? — спросила мама сына, задумчиво уплетавшего овсяную кашу.

— Нет, он рыб в окне считает! — засмеялась девочка.

Мама тоже засмеялась. Мальчик посмотрел в окно. Дождь и не думал утихать. Как хорошо было бы сейчас в песочнице расчертить композиционную структуру, возвести укрепления, расставить солдатиков и устроить между ними семантическую перестрелку.

— А вы знаете, что говорил о предикативе «жаль» Петр Петрович Сторожевский? — лукаво улыбаясь, спросила мама.

— Расскажите, расскажите! — запрыгала на месте девочка. Она усадила медведя на стол и усердно заработала ложкой, почувствовав прилив аппетита.

Мальчик знал, но считал небесполезным, если мама повторит известные положения в присутствии гостьи.

— Слово «жаль» имеет два словарных значения: 1) сожаление о расставании/потере/недостаче/переизбытке (который следует трактовать как потерю нормы), 2) сострадание к кому-либо, попавшему в затруднительное положение. Важно, что различаются формы грамматического согласования «жаль» в разных значениях с зависимым именем существительным: в первом значении зависимое слово используется в родительном падеже (жаль ушедшей жены, жаль разбитой машины), во втором — в винительном (жаль Олю, жаль машину). Это грамматическое различие дает повод полагать, что мы имеем дело с разными словами. В то же время их трудно назвать омонимами. Прежде всего, строго говоря, это различие не является грамматическим, такого правила нет, логика его подсказывает, но фактически его нет. Его установлению, возможно, мешает то, что у одушевленных существительных мужского рода, 2-го склонения, у всех одушевленных существительных во множественном числе и у личных местоимений окончания в родительном и винительном падежах одинаковые (жаль человека, жаль слона, жаль сотрудника, жаль Сергея, жаль людей, жаль вас). Кроме того, неодушевленные существительные во множественном числе в первом значении с «жаль» часто используются в винительном падеже (жаль неиспользуемые ресурсы, жаль проведенные в разлуке часы). Да и в единственном числе указанная грамматическая логика нередко нарушается. Язык как будто противится омонимии двух «жаль», но и не убирает заявку на нее со стола, словно планируя утверждение новой категории — частичной омонимии или многозначности какого-то особого рода.

Дети сидели, открыв рты. Кашу они уже съели. Мальчик ничего не слышал про омонимию, наверно, он читал раннюю версию доклада или мама дополнила его своими соображениями.

— Что будете — кисель с булочками или чай с конфетами? — спросила мама.

— Кисель с булочками! — выпалила девочка.

— Чай с конфетами, — сказал мальчик, полагая, что шоколад в данный момент послужит оптимальным топливом для его мозга.

Мама отошла к кухонному столу.

— Ты из-за «жаль» сказала, что мы ничего не понимаем? — спросил мальчик, строго взглянув на девочку.

Вместо ответа она показала язык.

Вернулась мама.

— Что общего у двух значений? — продолжила она, усаживаясь за стол. — Выражение горестного чувства по отношению к чему-либо или кому-либо. Наверно, проще всего обозначить это общее, использовав этимологически связанное с «жаль» слово «ужалить»: в обоих значениях субъект чувствует себя «ужаленным» чем-либо, нечто наносит ему душевную рану. Далее идут различия. Первое чувство (будем его для краткости называть «сожаление») — эгоистично, оно вызвано нарушением системы отношений субъекта с миром; второе (будем называть его «жалость») великодушно: оно обращено на другого, находящегося в затруднительном положении. Объектом жалости может быть и сам ее субъект, то есть он может жалеть самого себя, воспринимая себя как другого, глядя на себя со стороны. В некоторых ситуациях трудно понять, какое из двух чувств выражает этим словом субъект, например: мне может быть жаль, что мой коллега не пришел на службу и теперь мне придется выполнять работу одному, и жаль этого коллегу, потому что он страдает от тяжелой болезни; мне может быть жаль расставаться с человеком и в то же время жаль этого человека, поскольку без меня он окажется в затруднительном положении, и, в-третьих, жаль самого себя, поскольку я окажусь в затруднительном положении без этого человека. Мы не всегда можем сказать, какое из чувств в данный момент испытываем и, вероятно, во многих случаях можем испытывать сожаление и жалость одновременно, но в речи словом «жаль», даже если кроме него ничего не произнесено, мы можем сообщить только об одном из чувств, так как они возникают при различных взглядах на происходящее. Чтобы понять, о каком из двух чувств мы собираемся сообщить, адресат должен знать, с какой точки зрения мы смотрим на ситуацию, как по отношению к ней позиционируемся. Если же мы собираемся в одном высказывании выразить обе позиции, нам придется прояснить это намерение и провести различие между ними, в противном случае мы впадем в двусмысленность.

— Двусмысленность — это плохо? — спросила девочка.

— В обычной речи — да, — ответила мама. — Мы не понимаем, о чем именно нам говорят, и можем сделать неправильные выводы. Например, мы можем подумать, что человек жалеет себя, а не больного коллегу, и лишить его премии. Но такая двусмысленность обычно происходит случайно, без намерения говорящего. Иногда она используется как прием для сообщения дополнительной информации, о которой субъект предпочитает не говорить открыто.

— Это когда про секс? — догадалась девочка.

— Чаще всего — да, — покраснев, сказала мама.

— А в художественном произведении? — поспешил переключиться на другую тему мальчик. Он помнил, что про секс в докладе Сторожевского было много.

— В художественном произведении двусмысленность может быть оправдана наличием разных пластов содержания, связанных с тем и другим значением. Но замечу сразу, что двусмысленность не следует путать с обычной многозначностью, если это и многозначность, то особого рода, подразумевающая не смену значений в рамках определенным образом функционирующей структуры, а подмену самих структур: элементы как бы оказываются одновременно в двух разных плоскостях, где движутся по разным траекториям, разным рельсам и выполняют различные функции. При обычной многозначности к составу всего лишь прицепляются новые вагоны...

В прихожей хлопнула дверь.

— Дорогая, я скачал тот сериал! — раздалось оттуда.

На кухню влетел счастливый папа.

— Ой, извините, — покраснел он.

Покраснели и все остальные.

— Сережа, ты готовишься к утреннику? — нашел что спросить папа.

Мальчик кивнул.

— Марина, ты ему не мешаешь? — притворно нахмурившись, спросил папа.

— Я ему помогаю! — девочка, смеясь, запустила в мальчика плюшевым медведем и побежала в детскую комнату.

Сережа ловко увернулся, соскочил со стула, подхватил мишку и побежал за Мариной.

Набегавшись, мальчик упал на диван. Сил ушло много, но детскому организму необходимо двигаться, понимал он. Марина спрыгнула с детской стенки на батут, отпружинив, уцепилась на мгновение руками за перекладину и, скорректировав траекторию, расчетливо приземлилась в кресло.

— Мне кажется, в этом стихотворении есть какая-то тайна, — сказал Сережа, глядя в потолок.

— Мне тоже, — почти шепотом сказала Марина, и чтобы мальчик не подумал, что она поддержала его чисто из солидарности, добавила: — первые два стиха — замок на замке, штук семь, если не больше. Просто так их вешать бы не стали...

— Интересно, почему никто до сих пор не попытался их открыть?

— Потому что думали, что здесь все ясно и понятно.

— А почему они так думали? — несколько раздраженно спросил мальчик. — Разве не видно, что дилемма ответов — фейковая?

— На то он и фейк, чтобы его не сразу заметить, — рассудительно заметила девочка. Она подняла с пола мишку и принялась разминать его суставы. — Вероятно, на что-то другое засмотрелись.

— Ты про сериалы? — усмехнулся Сережа.

Марина рассмеялась и долго не могла успокоиться. Наконец она затихла. Сережа ждал, что она скажет.

— А тебе не кажется, что такая композиция имеет терапевтический смысл? — спросила она.

— Ты про то, что в первом варианте ответа грусть выглядит более мрачной, чем во втором?

— Да, на начальном этапе развития сюжета, в первых двух стихах, — удручающая непонятность грусти. Далее — попытки объяснения: первая, подобно мертвой воде, фиксирует состояние героя; вторая оживляет это состояние светлым воспоминанием. Негативно-грустному ответу противопоставляется ответ позитивно-грустный, добытый, так сказать, в процессе поэтической психопрактики. Этим можно объяснить впечатление гармонической целостности стихотворения. Терапевтический сюжет станет более отчетливым, если убрать знаки вопроса и заменить «что ж» на «но», а оба «или» на «ибо».

Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний.
Но непонятная грусть тайно тревожит меня,
Ибо, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненужный,
Плату приявший свою, чуждый работе другой,
Ибо жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,
Друга Авроры златой, друга пенатов святых.

— Но это совсем другой текст, — усмехнулся мальчик.

— Выбор вопросительных форм и разделительных союзов в окончательном варианте объясняется стремлением ЛГ показать свое «выздоровление» в процессе создания текста, а не как результат опыта, пережитого до начала работы над ним, — парировала девочка.

— Ты хочешь сказать, что вот эта фейковая терапевтическая модель стала причиной того, что тайна «Труда» до сих пор не разгадана?

— Возможно.

— У нас, кстати, стихотворение-тест. То есть очередность ответов не говорит о том, что «позитивно-грустный» образ пришел в голову ЛГ во вторую очередь. Более того, определение ответов как «негативного» и «позитивного» небесспорно: о негативности первого говорит лишь словосочетание «поденщик ненужный», а «ненужность» запросто может ощущаться как освобождение от опостылевшей работы; во втором ответе «светлым» является лишь воспоминание о труде, которое, возможно, резко контрастирует с нынешним мрачным состоянием ЛГ.

— Давай свой вариант, — потребовала Марина.

— Вариант чего? Фейкового сюжета?

— Да.

— Ну, не знаю, насколько это фейк, — неуверенно начал мальчик. — В обоих ответах — состояние покинутости трудом, в первом — воспринимаемое драматически, во-втором — элегически. Если добавить «документальность» первых двух стихов, мы получим композицию, состоящую из трех жанрово обособленных описаний, дающих полную картину состояния ЛГ: «прозаически-документальное» начало — психологический факт, требующий осмысления; следующее двустишие рисует его как философскую монодраму, в которой фигурирует «поденщик» и подразумевается некий «наниматель»; в последних двух стихах труд предстает как персонаж элегии — тот, о ком вспоминают и грустят, из-за кого произошел раздор между «поденщиком» и «нанимателем». Первые два стиха — это как бы постамент, следующие два — скульптурная фигура в драматической позе, последние два — внутренняя жизнь этой фигуры, продление запечатленного мига во внутреннюю бесконечность. Возможно, благодаря этому стихотворение выглядит гармоничным и целостным еще до его понимания. Перед нами как бы скульптурно застывший миг.

— Я же говорила — скульптор! — весело задрыгала ножками девочка.

— Ну что, приступим? — серьезно предложил мальчик.

— К чему?

— Вскрыванию замков.

За стеной послышался взрыв родительского хохота.

— Наверняка кто-то сказал «добро пожаловать в ад», — вздохнул мальчик.

— Или «это сарказм, детка», — вздохнула девочка.

Сергей решительно встал, вышел из комнаты и вернулся с коробкой шоколадных конфет.

— Зачем они все это смотрят? — спросила Марина, разворачивая блестящий ромбик. — Моих от «Руслана и Людмилы» клещами не оторвешь.

— Им поручили написать сценарий к «Евгению Онегину» (с комментариями). Набираются опыта у зарубежных коллег, — усмехнулся Сергей.

В комнату ввалились родители.

— Смотрите, дети, что мы нашли! — Папа держал в руках ноутбук. — Помните, когда Татьяна приезжает в Москву, «к ней как-то Вяземский подсел и душу ей занять успел»?

Дети не ответили.

— Комментаторы гадали, чем он мог занять ей душу, какими стихами, статьями или просто светским разговором, а ларчик-то просто открывался!

— Все дело в фамилии! — подхватила мама. — У него же речная фамилия, как у Онегина и Ленского, к тому же он поэт, как и Ленский. Татьяна могла его вовсе не слушать, а просто размышлять об этом совпадении. Пала даже стишок придумал на эту тему, в конце там три известные стихотворения Вяземского обыгрываются если что.

— Ой, да брось ты, Лена! — заскромничал папа.

— Вот, слушайте:

— Князь Вяземский, поэт.
— О, боже!
— В чем дело?
— Извините, князь, опять река и невозможно здесь не увидеть ту же связь.
— Но Вязьма — город.
— От реки же его название пошло?
— Вы правы, все растет из жижи и в ней же тонет.
— Хорошо. Вы душу мне занять успели еще до чтения стихов. Читайте же.
— Брожу без цели и вдруг попал в двух дураков.

Дети переглянулись и сдержанно похлопали.

Родители тоже переглянулись, они ожидали более теплого приема.

— А ничего, что в прижизненном издании «Евгения Онегина» не «Вяземский подсел», а «В... подсел»? — спросила Марина. — О том, что имеется в виду Вяземский, мы узнаём только из черновиков седьмой главы.

Родители снова переглянулись и, ничего не говоря, направились к выходу из комнаты.

— По всей видимости, поэт оставляет лазейку для Воронцова, — бросил им вслед Сергей, — иначе зачем замалчивать Вяземского? Там дальше идет:

И, близ него ее заметя,
Об ней, поправя свой парик,
Осведомляется старик.

Старик мог заинтересоваться, с кем разговаривает обласканный славой и почестями граф.

Родители вышли.

— Книжки читать надо, а не сериалы смотреть, — наставительно сказал мальчик.

— Воронцов портит стих, — вернулся папа, — красивое ударение на первом слоге заглушается.

— А что ты хотел от Воронцова? — спросил мальчик. — Он жизнь Пушкину испортил, крайне апоэтичный тип.

— И то верно, — согласился папа, осторожно закрывая дверь.

— Вариант с Вяземским тоже клевый, — сказала Марина. — Пушкин, конечно, понимал, что он первым делом читателям в голову придет.

— Спасибо, — сказал папа.

— Приступим? — обратился мальчик к девочке.

— У меня есть еще один фейковый вариант, — сказала она.

— Давай, — вздохнул мальчик.

— Дилемма ответов подразумевает различие между прозаическим и поэтическим взглядами на ситуацию. То есть ЛГ раздваивается на прозаика, вышедшего из поэтического состояния, и поэта, душой все еще остающегося со своим трудом.

— Онегин и Ленский? — усмехнулся мальчик.

Дождь кончился. Дети подошли к окну. На улице было свежо и сыро. Выглянуло солнце.

И вдруг они почувствовали себя плывущими на большом корабле.

Мальчик и девочка взялись за руки.