Бобой Мосулло побил бы тебя палкой

Положив телефон у кровати, я лег и тут же уснул. Мне снилась Москва.

Абрикосовый рассвет плавал вокруг. Красил белые крыши, дрожал на поверхности беременной льдом реки. Стекал по Воробьевым горам, ясно видимым вдали. Мы пили кофе из бумажных стаканчиков, прислушиваясь к вязкому киселю городского шума, кипящему в трещинах улиц.

Смена у Гули заканчивалась, а моя еще не начиналась, и мы встречали рассветы здесь — в лабиринте антенн, силовых трансформаторов, проводов, мертвых птиц — на крыше Мира. Прямо за буквой М — укрепленной на массивной металлической конструкции.

У нас было два часа. Два часа между ночью и днем, над сонным гудящим городом. Наше время для одиночества.

— Красиво, правда?

Я смотрел в темные глаза, над которыми дрожали густые ресницы. Она улыбнулась.

— Очень.

— Тог ларда бо лгани каби.

— Что?

— В горах похожие рассветы, — тонкие пальчики охватывали стаканчик с кофе, из которого лился пар. Бумажный одноразовый стаканчик с рекламой кофейни. Такой же одноразовый, как вся жизнь вокруг. На боку было написано: утилизировать после использования.

— Расскажи мне про Алю, — настойчиво попросила Алтынгуль.

— Она умерла, — над крышами поднимался пар. Я смотрел на него: жемчужное, плотное дыхание просыпающегося города.

— Расскажи, — она прижалась ко мне. — Здесь холодно.

— Пойдем внутрь?

— Нет.

Далеко внизу кому—то не уступили дорогу. Истошный гудок заметался по крыше, прежде чем умереть около нас.

— Аля, — напомнила Алтынгуль.

— Она была красивая, — произнес я и сделал глоток кофе, отдающего картоном. 

— Очень? Жуда йомон. Заболела?

Я промолчал, Гуля обняла меня и поцеловала.

— Йомон. Бедный.

Бедный. Два года назад мы сидели с Алей далеко отсюда. Под набережной тяжелой нефтью текла ноябрьская Томь. Слева белыми пятнами угадывалась надпись: Кузбасс. Было холодно, и с неба начинала сыпать первая снежная крупа.

Аля строила планы, что—то говорила мне. Что-то стертое ненадежной памятью. Глаза цвета линялой джинсовой ткани. Светлое, чистое лицо. Теплые губы на моих губах. До хмурого ей оставалось пара месяцев, или он уже был, я об этом никогда не узнаю. Может быть, эта грань тогда была пройдена. Тихо и незаметно. Маленький шаг, за которым властвовала беспросветная тьма. И никакого выхода уже не было, все было решено.

—У нас будет двое детей. Непременно двое: мальчик и девочка.

— Как мы их назовем?

— Ммм, — она подняла глаза и задумалась, — может....

Планы и неосуществленные мечты. Дерьмовая предопределенность. Песочные замки, которые безжалостно рушат обстоятельства. Аля умерла от передоза, сгорела за пару дней. А я уехал. Сбежал. С разбегу прыгнув в реку, которая понесла меня как отвязавшуюся лодку. Все быстрее и быстрее, между берегов, ни к одному, из которых уже нельзя было пристать.

Под нами проснулась система вентиляции на техэтаже. Крыша слегка завибрировала. Вяло вращавшиеся вентиляторы в выносных блоках загудели. Мир проснулся. Через час откроются стеклянные двери и в чистилище семи торговых этажей повалят покупатели. В офисы верхних двух приедут работники — небожители. Директора по решенным вопросам, менеджеры воздуха, факиры, вынимающие кролика из пустоты, девочки секретарши. А мы с Алтынгуль спустимся вниз, в место постоянного обитания — два подземных, скрытых от посторонних глаз этажа. Общежитие, прачка, столовая, элеваторные узлы, слесарная комната. Наш небольшой мир. Планета, на которой пахло дезинфекцией, людьми и едой.

— Йомон сиз, — повторила она, я кивнул. Бедный я. Еще один поцелуй — ее губы пахли кофе. Задыхаясь, она отстранилась.

— Харам, — прошептала она, — для мусульманки, то, что мы целуемся — харам. Бобой Мосулло побьет тебя палкой.

— Прямо так и побьет.

— Прямо так, — хихикнула Гуля, — а потом меня.

— Не побьет, он мудрый старик, — ответил я. — Кто будет чистить его котел для пилава?

— Скажет Рустему.

— Рустем мой корефан, — парировал я.

В ответ она бесстрашно прильнула к моим губам. Ощущая ее нежную кожу, я прикрыл глаза, отключив утренний свет. Конечно, Рустем не полезет со мной драться. Махнет рукой — ай, разбирайтес сами! Неделю назад я выцыганил для него карту доступа в лифт, ведущий на крышу. Обменял у электриков на краденую головку сыра и колбасу. Он тоже любил забираться на крышу по своим неведомым делам. Обычно в ночной перерыв в разгрузке. А потом появлялся с красными белками и суетился в пикинговой зоне, скрываясь от начальственного рыка Елисея.

Бобой Мосулло обычно ругал его за это.

— Суетишься, как молодой ишак, у которого ветры, — говорил он и вытягивал темный узловатый палец. Рустем понуро оправдывался, а потом шел со мной драить древний котел для пилава. Который старик каждый раз придирчиво проверял перед готовкой. По его мнению, в грязном котле мог готовить только старый ишак Насрулло, бывший его соседом в Хабаше. Присутствие того подлеца в центре Вселенной, которым по мнению дедушки был Хабаш оскорбляло саму жизнь.

В котле жарился курдючный жир, а бобой резал на доске лук. Темное лезвие пчака легко отделяло идеальные круглые шайбы.

— Все должно быть красиво, йигит, — говорил он. — Если ты не любишь еду, то у тебя будет выходить только кислый пилав шайтана Насрулло. Смотри, какой барашек! Он красивый. Из него выйдет вкусный пилав.

Лук сыпался к прозрачному кипящему жиру, в котором плавали светло коричневые шкварки. Над котлом поднимался пар.

Почувствовав этот запах, я открыл глаза. Холодная крыша Мира сменилась, теплым рассветом. Мои цветные сны закончились, сменившись не менее яркой реальностью. Говорят — цветные сновидения признак безумия. Но мне на эту бессмыслицу было совсем наплевать. Мало ли безумцев живут среди нас? Некоторые даже очень уважаемы. Настолько, что их безумие кажется здравым смыслом.

Я глубоко вдохнул. Пахло действительно вкусно. Омлет с беконом, тосты и чашка черного кофе. То, что нужно перед казнью. И улизнуть не было никакой возможности, разве что выпрыгнуть из окна. Прямо со второго этажа в кусты зеленой изгороди. Было слышно, как неумолимая судьба в виде любопытной старушки, что-то напевала себе под нос внизу. Тиа Долорес жаждала сплетен. Для чего и изменила заведенное расписание, поднявшись на полчаса раньше. Ставлю пять прошлогодних брехаловок против стакана лопухового виски, что на подоконнике уже стояла дежурная бутылка шерри и лежала набитая трубка. Миссис Лиланд готовилась встретить этот день во всеоружии. 

Я проторчал под горячим душем, смывая остатки цветных снов столько, сколько смог.

— Как вам завтрак, мистер Шин? — тетушка перегнулась в кухню через подоконник, разделяющий веранду и дом. Сегодня на ней красовался боевой клетчатый передник с вышитой надписью «Милый дом». Она затягивалась трубкой, пуская неопрятные лохмы табачного дыма. Тот плыл разрезаемый лучами утреннего солнца.

— Очень вкусно, тиа, — произнес с набитым ртом я.

— Мне вчера звонила миссис Рубинштейн. Так знаете что?

— Что, тетушка?

— Она плакала в трубку. Ну, конечно, я ее успокоила, как могла. Вы знаете, что бедный мистер Рубинштейн исчез? Есть большие подозрения, что он...— миссис Лилланд прервалась, чтобы промочить горло шерри.

— Пропал? — предположил я.

— Не шутите так, мистер Шин! Есть большие подозрения, что он ушел к другой женщине или умер! Во всяком случае, я так поняла.

Я запил тост кофе. Умер или ушел к другой женщине, практически одно и то же, как ни крути. И то и другое означало конец травинки для любопытного муравья. Тетушка беззаботно дымила трубкой и ждала пояснений.

— Признаюсь вам честно, Долли, — выделяя последнее слово, произнес я. — Мне вообще ничего непонятно в этой истории. Все крайне запутано.

Это самое Долли, всегда действовало на Долорес Лилланд как чесалка для шерсти на кошку. Чем я всегда бесстыдно пользовался. Старушка с самого первого нашего знакомства испытывала ко мне материнские чувства. С того самого момента, когда мы с Мастодонтом прикатили к ее крыльцу и я ступил на заросшую дорожку с потрепанной сумкой. Как к сыну, которого у нее никогда не было. Называя ее Долли, я нажимал кнопку, открывая шлюзы, за которыми разливалось огромное море почти родственного тепла. Так было всегда: когда я приползал после тяжелого дня и в задумчивости жевал фирменное чили кон карне, когда лежал в госпитале замотанный в бинты как мумия, приходил домой в крови. Тиа Долорес вздыхала, ерошила сухими руками мои волосы, и с упорством, достойным уважения, коверкала фамилию — вам больно, мистер Шин?

Я принимал это тихое участие, которого мне никогда не хватало, и вздыхал. Мы понимали друг друга без слов, два человека в огромном муравейнике, где каждый сам по себе. Безумный русский с темным прошлым и самая одинокая старушка в этой части Галактики. Тетушка гладила меня по голове, будто это могло помочь, а потом шла штопать порванные вещи. Или застирывать свежую кровь.