ТАМПОЧКА ЛУЛА И ТРИЖДЫ ЧЕМПИОН (пралюбовный сказ)
— Сяся, сяся, кто это там такой брыкастый?
Тампочка Лула тычет розовым пальчиком на кресло-качалку. Там воссело нечто — зелёное, пупырчатое, надменного вида, с тремя аксельбантами, увенчанными бриллиантами.
— Это Трижды чемпион, тампа, таких больше нет окрест, ему право есть чем гордиться, и лево есть чем, да и в центре порядок.
— Чем же он чемпион? Это ж немощь, в кресле развалился как болотная чака.
— Сама ты чака! Не подняла ума, так помалкивай, пигала малая. — Сяся сердится, тык тампочку в брысло. — Они чемпион ума, чемпион сердца и чемпион воли.
Ой, сяся, сяся, сказывай! А я за то буду пить склитень, и купаться пойду сама, и спать лягу в срок, ну скажи, милая!
— Ладно уж, слушай, душа. Раньше он был обычный болотный опрысток, не выше и не ниже прочих. Но свись имел неслабую, нахапистую. Вот и вышел на подвиги.
Со спервораза взялся брать уравнение Энца-Бенца. То самое, что начало как кончало, и решения в нём меньше, чем соли в лунном свете. Лучшие умы на нет снизошли, народ бился, пока не убился. А этот подошёл, чару поднял, да и в лоб! Тут и решенье прыг-скок, нате-выньте.
Что началось!.. Репортёры, монографии-стереографии, от строчек в глазах темно. Медаль на грудь навесили, бриллиант на аксельбант — вот истинный чемпион!
Но и мало ему. Свись распотешил, понахабился всласть. Десять кроток дивных сохли, а этот гордуля в ночной сон девичий дорожку проторил, к каждой трубочку к сердцу приторочил и сливовицу нежную выпил, вылакал словно упырь. Все десять осушил, стали тонкие как лист январский, дунь — улетят. Взялись девки за руки вкругорядь, мотыльками с обрыва прыснули, тихо стало.
Погрустил люд, а и делать нечего, второй раз чемпиона ему. И бант, и бриллиант, и трубы-цветы, всё чинчин. Так расфуфырился, в героя играясь, что вот не лопнет.
— А опять ему мало, трижды хотел. Чемпион ума и чемпион сердца — всё не в размер, теперь чемпиона воли подавай.
— Ой, сяся! Страшно мне. Может и будет того сказа, да и на бочок калачок?
— Нет, тампочка. Вызвалась сама, терпи уж до финала. А было вон што... Слово в дело перевернуть восхотел, горе-герой, букву и цифру быстрой поступью в мир пустить. Теорему раскрыл, так теперь навроде всё возможно. И решился чемпион... (круглит глаза сяся, пугает).
— Не надо, сяся любимка, молю! Страшно очень.
— ...решился проглотить лягву живую!
— Ох, чака брыкастый! Вот ведь ужас где.
Лягва в болоте сидит, зелёная, пупыристая, угристая-мучнистая вся. Кажен, кто увидит, за версту обойдёт, а как не успеет, взгляд ненарочный обронит — до полсуток после чусом харчит.
Но этому всё нипочём — одно слово, чемпион! Кваску выкушал, зырки заслонил, хлёбало раззявал, прыг на лягву! А та от него — рраз! А он опять, а уж она от него...
— Сяся, страсть какая, не приснюсь теперь.
— Да ты не супонься, Лула, — не ведаешь, дальше что было. Кончина сказа зачина чудней.
Тампочка Лула заложила руки за ноги, косы её как электролит про-меж ушей, а глаза ярче звёзд навечерних. Вся она как ухо.
— Ну и сглонул лягву ту. Утроба его как канат сделалась, связалась в узел, развязалась в два. Ноги в руки вросли, а голова внутрь ушла, наружу выйти забыла. Был герой, а стал рассупонь зелёный, в почках весь и берёсте. Подняли героя, ввинтили в кресло, банты-бриллианты кое-как приткнули — всё ж по чести заслужил своё третье чемпионство. Да только такому оно и ни к чему навродь.
Закончен сказ. Задумчива тампа сидит, призамыслилась.
— Вот не скажи, сяся... Много ты понимаешь в героях, старая ирга!
Тампочка встала на брыльца и вкругорядь пританцовывает напрямо к Трижды чемпиону, напевает нежно протяжно:
Ты велик как кулик.
Ты свободен и курлык.
Слово с делом поженил,
Злую лягвию сглотил.
Дай мне знать, что иметь.
Кто сам — знать, всяк рядом смерд.
Припала тампа к ланите лазоревой в пупырях. Аксельбанты с бриллиантами всколыхнулись, стали крылом серебренчатым. Взлетело нечто, стало вам не чета, тампочку в охапку и под самое небо прыг! Летят-поют:
Радуются облака, радуются сосны.
Радуется мелюзга, радуются взрослые.
«Тампочка Лула, вот невеста мала!
Вупырь-король, тампа-королевишна».
Сяся стоит под зонтом из цирлих-целофана, платом игристым глаз протёкший сушит.
Стар и млад
Так уж рад!
Нет любви преград.
2010.