На рассвете, часть 2

Лиза ушла, когда начало светать. Поцеловала сонного Бахматова в нос, и исчезла. 

Утро было тихим и спокойным, как бывает только после ночной грозы. Солнце едва пробивалось сквозь редеющие облака, мягко освещая верхушки старых дубов, которые стояли в парке, словно хранители всех существующих на земле тайн. Воздух был свежим, пропитанным запахом влажной земли и цветущей сирени, а вода в старом пруду лежала неподвижно, отражая бледное небо. Птицы начали свой утренний концерт, но пели как-то вяло, будто ещё не проснувшись до конца. День обещал быть насыщенным и долгим.

Проснувшись, Бахматов долго лежал неподвижно, глядя на бледные полосы света, падавшие на потолок, и чувствовал странную тяжесть в груди — не боль, но какое-то смутное беспокойство, будто ночь оставила после себя невидимый след.

Впервые за долгое время он оказался не тем, кто управляет ситуацией. Лиза, с её спокойствием и уверенностью, словно перехватила у него эту роль, заставив почувствовать себя неопытным юнцом. 

Бахматов никогда не был человеком, склонным к рефлексии, но сейчас его терзали странные чувства — не столько угрызения совести, сколько недоумение перед тем, как легко она смогла разрушить его планы, сделав их частью своей игры. Он задумался о том, была ли эта ночь случайностью или частью чего-то большего, чего он не видел. Теперь он уже не знал, кто кем манипулировал и кто заплатит больше за эту ночь.

Одевшись, Бахматов спустился к завтраку.

 

Завтрак подали в просторной столовой, где высокие окна открывались на утренний парк. Солнечные лучи падали на белоснежную скатерть, играя на хрустальных бокалах и серебряных приборах. Барон фон Остен-Гоффен, удобно откинувшись в кресле, читал газету, время от времени делая краткие замечания о последних новостях. Его голос звучал размеренно, будто он хотел сохранить спокойствие этого утра, не нарушать его ритм.

Лиза сидела рядом с братом, её лицо было светлым и безмятежным, как будто ночь принесла ей только приятные сны. Она говорила о цветах в саду, о пении птиц, о том, как прекрасно проснуться рано утром, когда всё ещё пропитано свежестью ночи. Её слова были легкими, как дыхание ветра, а глаза — ясными, словно она действительно ничего не помнила о том, что произошло.

Николенька восторженно радовался каждому мгновению нового дня. Он то и дело бросал на сестру быстрые взгляды, считая их незаметными, но они были слишком явными для тех, кто мог наблюдать. Его очки слегка запотевали от жары, которую он сам себе создавал своими эмоциями, и он часто протирал их уголком салфетки, продолжая рассказывать о своих студенческих планах.

Пётр Аркадьевич молча ел, стараясь не привлекать внимания. Каждый звук, каждый голос казались ему чрезмерно громкими, отвлекая от мыслей, которые он пытался загнать глубже, туда, куда они не могли бы вернуться. Он чувствовал себя как человек, оказавшийся в чужом мире, где все правила изменились, а он всё ещё пытался следовать старым. Лиза была такой же, как всегда, — или, может быть, даже более открытой и свободной, чем раньше. Это тревожило его: её непринуждённость, её способность не задерживать прошлое, будто оно не имело значения.

Когда она рассмеялась над какой-то шуткой Николеньки, Бахматов невольно поднял глаза и встретился с ней взглядом. На долю секунды их взгляды переплелись, но она быстро отвела глаза в сторону, словно ничего особенного не произошло. А он снова опустил голову, продолжая есть, но уже не чувствуя вкуса пищи.

Внезапно Лиза обратилась к Бахматову, который молчал, погруженный в свои мысли. Её вопрос прозвучал легко, словно она говорила о чем-то совершенно обыденном:

— Пётр Аркадьевич, — произнесла она, слегка наклонив голову, — не раздумали ли вы писать мой портрет? Я бы очень хотела увидеть, как вы работаете.

Её голос был мягким, но в нём чувствовалась уверенность. Она говорила так, будто между ними ничего особенного не произошло, словно ночь принесла лишь приятные разговоры об искусстве.

Бахматов поднял глаза, удивлённый её открытостью. На долю секунды он запнулся, но быстро взял себя в руки.

— Нет, Лиза, — ответил он, сохраняя учтивую улыбку, — я не раздумал. Напротив, идея становится всё более привлекательной с каждым днём.

Барон, услышав это, опустил газету и одобрительно кивнул, его лицо осветилось широкой улыбкой.

— Превосходно! — воскликнул он. — Когда портрет будет готов, мы повесим его здесь, в зале. Это станет настоящим сокровищем для нашего дома.

Николенька, сидевший напротив, на мгновение застыл с вилкой в руке. Его очки слегка сползли на кончик носа, и он торопливо поправил их, стараясь скрыть внезапное смущение. Что-то в её вопросе и в том, как она смотрела на Бахматова, вызвало в нём странное чувство — нечто между тревогой и ревностью. Он попытался улыбнуться, но его улыбка получилась неуверенной.

— Портрет... — пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к остальному столу. — Конечно, это будет замечательно. Вы же знаете, Пётр Аркадьевич, я всегда восхищался вашим талантом.

Его слова прозвучали чуть громче, чем следовало, и Николенька поспешно вернулся к своей тарелке, чтобы скрыть легкий румянец, проступивший на щеках.

Лиза, казалось, не заметила его реакции. Она продолжала спрашивать о деталях: где лучше всего расположить мольберт, какой свет выбрать для работы. Её лицо было спокойным, а голос — таким же мягким, как раньше.

Когда разговор о портрете затих и только шорох газетных страниц нарушал тишину, Бахматов почувствовал какое-то лёгкое прикосновение к своей ноге. Бахматов украдкой посмотрел на Лизу. Она улыбнулась ему уголками губ тихо, почти незаметно, и он понял, что эта игра только началась.

 

***

Перед обедом Пётр Аркадьевич решил прогуляться по парку, надеясь встретить Лизу. Он шёл неторопливо, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь кроны старых дубов, и вскоре увидел их впереди — Лизу и Николеньку. Они шли рядом, о чём-то оживлённо беседуя, и она смеялась, её голос звучал легко, как колокольчик. Сердце Бахматова сжалось: её близость была почти осязаемой, но вместе с тем она казалась недоступной, как отражение на воде.

Он присоединился к ним, и они пошли дальше втроём. Николенька говорил без умолку, рассказывая о своих студенческих делах, а Лиза время от времени поддерживала его, но её взгляд то и дело устремлялся на Бахматова. Его волновало это странное чувство — быть рядом с ней, видеть её улыбку, слышать её голос, но не иметь возможности прикоснуться, сказать что-то важное. Каждый шаг по дорожке, каждое движение воздуха вокруг напоминали ему о том, что она здесь, она рядом, но принадлежит другому миру, защищённому простодушием брата.

Когда они проходили мимо фонтана, Николенька остановился, чтобы протереть очки, запотевшие от жары. Лиза посмотрела на Бахматова, и их взгляды на секунду встретились. Не говоря ни слова, она поднялась на цыпочки и легко коснулась его губ своими — быстрый, почти детский поцелуй, но такой горячий, что ясность ума едва не оставила Бахматова. Она тут же отступила, продолжая улыбаться, словно ничего не случилось.

Прогулка продолжилась, и вскоре Николенька объявил, что собирается заглянуть на конюшню. Он торопливо простился, оставив их одних. Они прогуливались дальше. Лиза замедлила шаги, затем остановилась совсем и, не говоря ни слова, ещё раз взглянула на Бахматова — чуть задумчиво. После этого она повернулась и быстрым шагом направилась обратно к дому, оставив его среди тихого шороха листьев и теней, которые теперь казались более глубокими и значительными. Её молчание тревожило его больше, чем любые слова; оно было полным какой-то непрекращающейся тайны, которую он так хотел раскрыть, но она ускользала, как ручей между пальцев.

 

***

На ужин заглянул сосед барона, генерал в отставке граф Потыльский. Это был высокий, слегка рыхлый мужчина с бакенбардами и густыми усами, которые он время от времени поправлял ладонью, словно проверяя их безупречность. Он вошёл в столовую с важностью человека, привыкшего ко вниманию, и сразу занял место во главе стола.

За трапезой граф громогласно рассказывал армейские истории — простые и незатейливо преподнесённые. Его голос звучал бархатисто, а манера повествования была такова, что даже самые обыденные события обретали черты эпоса. Героического, разумеется, если в истории присутствовал сам граф. Лиза слушала его с живым интересом, изредка смеясь мягким, заразительным смехом. Она задавала вопросы, поддерживала разговор, и каждый её взгляд, обращённый к графу, казался Бахматову слишком долгим, слишком тёплым.

«Что она делает?» — думал Бахматов, следя за ней через край своего бокала. Он механически пережевывал пищу, не чувствуя её вкуса. «Она действительно находит эти истории интересными? Или это просто игра?» Его рука невольно сильнее сжала бокал, и хрусталь едва не раскрошился под пальцами.

Аристарх Вячеславович явно был очарован Лизой. Он то и дело обращался именно к ней, называя «ma chérie» или «моя дорогая», и его глаза светились теплотой, встречаясь с её взглядом. Бахматов наблюдал за этим, чувствуя внутри странную тяжесть. «Она же знает, что я... Нет, может быть, она ничего не знает. Может быть, всё это только мои предположения. Но почему тогда она смотрит на него так?»

Барон фон Остен-Гоффен сохранял обычную для себя корректность, вежливо вклиниваясь в беседу лишь тогда, когда это было необходимо. Он слушал графа с вниманием старого военного, который знает цену таким историям, хотя и не всегда разделяет их драматизм. Николенька же весь вечер оставался замкнутым. Он почти не ел, ограничиваясь короткими фразами, когда к нему обращались. Хотя он старался держать себя в руках, его напряжение всё равно чувствовалось: иногда он чуть заметно сжимал вилку, а его очки постоянно сползали на нос.

«Ревнует, — отметил про себя Бахматов, глядя на Николеньку. — Интересно, понимает ли Лиза, что делает? Или она просто забавляется?» Эти мысли вертелись в голове, вызывая в нём смешанные чувства. С одной стороны, он испытывал раздражение от того, что Лиза уделяет столько внимания графу. С другой — её поведение казалось ему загадочным, будто она играла какую-то роль, которую он не мог понять.

Когда ужин подходил к концу, граф продолжал говорить, теперь уже о менее значительных вещах — о погоде, о последних новостях, о жизни в соседних имениях. Его голос звучал всё более расслабленно, и он всё чаще позволял себе улыбаться Лизе, словно желая разделить с ней особую тайну. Она отвечала ему тем же, хотя её улыбки были осторожными, как и полагалось молодой девушке из хорошей семьи.

После того как граф поднялся, чтобы удалиться, барон вежливо проводил его до двери. Когда отец вернулся, Николенька первым покинул столовую, не произнеся ни слова. Лиза посмотрела ему вслед с легкой печалью, но быстро вернулась к разговору с отцом, словно ничего особенного не случилось. Бахматов же сидел, всё ещё погружённый в свои мысли.

«Всё это какой-то странный спектакль, — думал он, глядя на Лизу. — Но кто здесь актёр, а кто зритель?» Он сделал последний глоток вина, чувствуя, как оно горько скользнуло по горлу. Ужин закончился, но вопросы остались, словно тени на стенах, которые не исчезают, даже когда гаснут свечи.

 

Продолжение следует