На рассвете, часть 1

Офелия, белей и лучезарней снега,

Ты юной умерла, унесена рекой:

Не потому ль, что ветр норвежских гор с разбега

О терпкой вольности шептаться стал с тобой?

 

Свобода! Небеса! Любовь! В огне такого

Виденья, хрупкая, ты таяла, как снег;

Оно безмерностью твое глушило слово —

И Бесконечность взор смутила твой навек.

 

Артюр Рембо

 

День был тихий и прозрачный, как бывает только в конце лета, когда воздух становится почти осязаемым от света и тепла. Пётр Аркадьевич Бахматов ехал по широкой просёлочной дороге, окаймлённой высокими дубами, чьи листья уже начали слегка жухнуть на августовском солнце. За дубами раскинулось поле, где ещё стояли пожелтевшие колосья, а вдалеке виднелись кусты, заросшие спелой рябиной.

Усадьба Остен-Гоффенов показалась из-за поворота аллеи неожиданно, словно вышла навстречу гостю сама собой. Это было массивное старинное строение с белыми колоннами, обветшалое, но всё ещё величественное, будто хранящее в себе дух минувших эпох. Сад вокруг дома был запущен, но именно эта запущенность добавляла ему особую прелесть: кусты жимолости и сирени росли где попало, а трава на аллеях была высокой, точно никому уже не хотелось её стричь.

Когда пролётка подъехала к крыльцу, встречать гостя вышел сам барон фон Остен-Гоффен — высокий, стройный старик с седыми усами и внимательным взглядом серых глаз. Он встретил гостя радушно, хотя в его манерах чувствовалась некоторая отстранённость, свойственная людям, привыкшим к одинокой жизни.

— Пётр Аркадьевич, голубчик, наконец-то! — воскликнул он, протягивая руку. Голос его был глубоким, с едва уловимым металлическим оттенком, и сразу располагал к себе. — Добро пожаловать! Я так и знал, что вы не откажетесь погостить у нас. Лиза несомненно обрадуется, она частенько вас вспоминала. Да и Николенька будет счастлив — как вам известно, он горячий поклонник вашего таланта, Пётр Аркадьевич!

При упоминании имени Лизы Бахматов невольно вздрогнул. Мысль о том, что он снова увидит её, заставила его сердце забиться чаще, хотя он и постарался скрыть это под маской радости от встречи с бароном.

Велев лакею разобрать багаж гостя, барон проводил его в просторную гостиную, где пахло старыми книгами и свежими цветами, стоявшими в вазах на подоконниках. В углу комнаты тихо тикали большие напольные часы, и этот звук, казалось, наполнял всё пространство особенной тишиной, какую можно встретить только в старинных домах.

— Отдохните с дороги, Пётр Аркадьевич, Степан покажет вам вашу комнату, — сказал барон. — А вечером мы соберёмся за чаем. У нас сегодня будут только свои люди, посидим без лишней суеты.

Остен-Гоффен ушёл, кивнув на прощание, и Пётр Аркадьевич остался один, прислушиваясь к тишине дома, которая, казалось, хранила в себе голоса прошлого, шорохи давно ушедших дней. Он смотрел в окно, где за садом начиналось большое поле, и думал о том, как странно иногда складывается жизнь: вот он, известный художник, приехал в эту усадьбу, где каждый камень и каждое дерево рассказывали свою историю, не потому, что хотел повидаться со старым другом, но лишь для того, чтобы вновь встретить тут юную девушку, чей образ он больше года не мог выбросить из головы.

 

***

В саду усадьбы, вольготно раскинувшейся на правом, высоком берегу Волги, царила тишина. Казалось, сад этот, освещенный нежаркими лучами августовского солнца, целиком погрузился в полуденную дрёму, но из беседки, затерявшейся в разросшейся сирени, доносились негромкие голоса, разрушая сложившуюся картину вселенского покоя.

— Лиза, Лизонька, в этом платье вы чудо как хороши! Если бы вас могла видеть сама Афродита, она должна была бы немедленно умереть от зависти, поверьте мне! Я прошу дозволения написать вас, Лизонька. Но сначала позвольте поцеловать вашу руку в знак восхищения вашей красотой! 

Произнеся эту речь, Бахматов отложил мастихин, подошёл вплотную к Лизе, протянул руку и замер, вопросительно изогнув бровь. 

Девушка запунцовела и отступила на шаг, её ресницы опустились:

— Что вы, Пётр Аркадьевич, разве можно так говорить? Вы насмехаетесь надо мной, полно вам!

Бахматов улыбнулся, покачал красивой головой с копной тёмно-русых вьющихся волос и вдруг опустился на одно колено: — Лизонька, нежная моя муза, я не устану повторять, что вы прекрасны! Не написать мне больше ни одной картины до конца дней моих, если в моих словах есть хоть слово лжи!

Бахматов не соврал — Лиза, дочь друга Бахматова, барона фон Остен-Гоффена из обрусевших остзейских немцев, семнадцати лет от роду, действительно была красива.

Семнадцать лет — это возраст, когда душа ещё не успела обрести окончательные очертания; подобно воску, только что вынутому из формы, она гибка, чувствительна и хранит в себе отблески всех возможных будущих. 

Лицо Лизы поражало гармонией линий: кожа её была бела, словно первый снег на рассвете, а щёки розовели легким прикосновением утреннего солнца. Глаза Лизы, большие и выразительные, вызывали в памяти два озера в горах, где каждый луч света создает новые отражения, каждое движение души — новую волну. Цвет их было трудно определить: то они казались тёмно-синими, как вечернее небо, испещрённое звёздами, то — серыми, словно облачный покров перед грозой. 

Черты лица её были правильны, но не холодны, как часто бывает у тех девушек, которые наделены классической красотой. В каждом её взгляде, в каждой улыбке сквозила теплота, способная растопить сердце самого ярого мизантропа. В разговоре она порой слегка склоняла голову, принимая слова собеседника, и это движение делало её ещё более притягательной.

Её волосы, светло-русые, спадали на плечи мягкими волнами. Они были собраны просто, естественно, так что несколько прядей всегда выбивались, добавляя образу особую непринуждённость. В них не было ни одной заколки или украшения — только их собственная красота, которую ничто не могло испортить.

Сейчас же грудь Лизы часто вздымалась под корсетом, девушка было открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.

— П-пётр Аркадьевич, вот вы где, а я-то весь день...

В беседку, размахивая свежей газетой, вбежал брат Лизы, Николенька, сияющий как начищенный пятак.

Оценив открывшуюся мизансцену, Николенька мило покраснел и спросил:

— П-прошу прощения, если п-помешал, но что тут... Лиза?

Бахматов едва заметно поморщился, но тут же поднялся, отряхнул колени и улыбнулся Николеньке:

— Николенька, mon ami, что вы, вы ничуть не помешали и появились как нельзя вовремя. Я уговариваю, да что там уговариваю, буквально умоляю вашу сестру оказать мне честь и разрешить писать её портрет! Я понимаю, что с моим скромным талантом невозможно передать всё очарование Лизы, но я, тем не менее, хочу рискнуть! И прошу вас, мой друг, помочь мне.

Николенька посветлел лицом, поправил очки и, смущаясь, обратился к сестре:

— Лиза, п-право слово, может стоит согласиться? Пётр Аркадьевич талантлив как Аполлон, а ты красива, как... как сама Афродита! Ох, прости...

Выпалив комплимент сестре, Николенька покраснел и смутился ещё больше, хотя это казалось невозможным.

Бахматов с улыбкой посмотрел на страдания юного Вертера, столь явно влюблённого в собственную сестру платонической юношеской любовью, и перевёл взгляд на Лизу:

— Лиза, мне надо съездить в город, закончились некоторые краски. Вечером я планирую пленэр у старого пруда, Лиза, как только надумаете, подходите туда. Николенька, mon ami, я всецело полагаюсь на ваш риторический талант. 

 

***

Впервые Бахматов увидел Лизу год назад, в Петербурге на балу у фон Остен-Гоффенов. Барон, её отец, недавно овдовевший, подошёл к нему во время одного из танцев, держа под руки улыбчивого юношу в мундире студента Горного института, и молодую девушку в простом платье. «Пётр Аркадьевич, laisse-moi te présenter ma seule joie,» — сказал он, глядя на них с нежностью, которую редко можно было заметить на его обычно строгом лице, — Лизонька, моя радость и моя дочь, и Николенька, мой сын, моя гордость и мой наследник. А это, mes chers enfants, Пётр Аркадьевич, талантливый художник и мой давний друг."

Бахматов поклонился. Николенька восторженно схватился за его рукав и начал спрашивать о творческих планах, не забывая восхищаться картинами Бахматова. Бахматов что-то отвечал ему, но если бы его спросили, о чём был разговор, он бы не ответил. Всё его внимание было занято дочерью Остен-Гоффена.

Лиза стояла перед Бахматовым и рассматривала его с лёгкой улыбкой, слегка склонив голову, словно застенчивый цветок, ещё не решившийся полностью раскрыться. Её платье было белым, с едва заметным узором серебряных нитей, а волосы, собранные в простую прическу, отливали мягким светом при луне, проникавшей через высокие окна залы. В её глазах читалась какая-то особенная глубина — то ли мечтательность, то ли спокойная грусть.

Бахматов поклонился Лизе ещё раз, чувствуя, как его взгляд невольно задерживается на её лице. «Чудо как хороша,» — подумал он, стараясь сохранять обычную учтивость. Но внутри него уже зародилось другое чувство — гораздо менее целомудренное, но более жгучее и цепкое. Он видел её нежность, почти хрупкость, и именно это пробудило в нём желание. «Какая чистота... Какая потрясающая чистота и невинность...» — думал он, продолжая с бароном разговор, который казался ему всё менее важным.

Когда музыка снова заполнила зал, Бахматов предложил ей руку для танца. Лиза колебалась лишь секунду, прежде чем согласиться, и их пальцы коснулись друг друга. Кожа её была чистой и прохладной, что вызвало в нём странное волнение. Во время танца Бахматов наблюдал за её движениями — плавными, едва уловимо неуверенными, но всё же такими женственными, что каждое па танца подогревало его желание обладать ею.

«Она наивна», — отметил он про себя, замечая, как Лиза смущается от чужих взглядов. — «И именно эта наивность делает её такой привлекательной».

Танец закончился, Бахматов проводил её к отцу, а его мысли уже были заняты ей полностью. Лиза стала для него не просто очередной встречей — она превратилась в цель, которую он был готов добиться любой ценой.

Весной Остен-Гоффены переехали в своё имение где-то на средней Волге и после бала Бахматов их больше не видел, пока барон не прислал ему с оказией письмо с предложением погостить у них.

 

***

Вечером Бахматов и Лиза встретились у старого пруда, где зеркальная гладь воды отражала желтеющие кроны осенних деревьев. Лиза пришла первой. Бахматов некоторое время наблюдал за ней издали, потом подошёл неслышно, как будто боясь нарушить её мысли или просто волшебство этого тихого часа перед закатом.

— Лиза, — произнёс он, останавливаясь в шаге от неё, — Лизонька, дорогая! — Бахматов сделал голос пониже, более драматичным и чуть хрипловатым, словно нервничая: — Вы должны позволить мне написать ваш портрет.

Она повернула голову, и он увидел её глаза — такие чистые, светлые и ясные, что ему стало стыдно за свои мысли, в которых он хотел растоптать эту чистоту.

— Мой портрет? — переспросила Лиза, слегка улыбнувшись. Улыбка была быстрой, как взмах крыльев птицы, и сразу исчезла. — Pourquoi as-tu besoin de ça, Пётр Аркадьевич? Зачем же вам это нужно?

Он опустил взгляд, будто ища ответ в траве под ногами, потом снова поднял его, медленно, как поднимают тяжёлый занавес перед вторым актом пьесы.

— Потому что... — начал он, но замолчал, понимая, что слова здесь будут лишними. Вместо них он выдержал паузу, долгую и значительную, и добавил уже тише: — Потому что вы так хороши сейчас, Лиза, что хотелось бы сохранить это мгновение.

Лиза задумалась, глядя куда-то поверх его плеча, на дальнюю сторону пруда, где листья трепетали от легкого дуновения ветра. Её ресницы дрогнули, точно те же листья, и она ответила, тоже тихо, словно боясь разбудить что-то во власти этого момента:

— Если вам так хочется... Только не сегодня, Пётр Аркадьевич. Сегодня я слишком устала.

Он кивнул, благодарный за её согласие, хотя и отложенное. В её голосе было что-то такое, что заставило его сердце сжаться — может быть, доверие, может быть, что-то ещё, более глубокое и непонятное.

— Когда захотите, Лиза, — сказал он, делая шаг назад. — Я буду ждать.

И они расстались там, у пруда, где вода всё так же спокойно отражала небо, а в воздухе стоял слабый запах прошлогодней листвы.

 

***

Прошло два дня, за которые Бахматов не видел Лизу. По словам барона, его дочь неважно себя чувствовала и предпочитала не покидать своей комнаты. Чтобы занять свои мысли, Бахматов начал работать над пейзажем, который открывался из окна.

За окном расстилалась бескрайняя даль — Волга, серебрясь и дымясь туманом в предзакатном свете, катила свои воды к дальним холмам, где синели леса и таяли в голубоватой мгле деревушки с куполами церквей. У подножья горы среди разливов и островков лениво плыли баржи, а выше, над самой усадьбой, стояло высокое августовское небо, полное мягких облаков, и шелестели жёлто-багряные листья старых клёнов в саду. Все кругом было пропитано томным, слегка грустным очарованием увядающей природы.

Вечером перед сном Бахматов вышел на балкон, чтобы подышать ночным воздухом. Внизу расстилался парк, и луна серебрила его тенистые аллеи, создавая причудливый узор света и тьмы. Его мысли были заняты Лизой — её лицом, голосом, каждым движением. Он чувствовал себя охотником, который уже видит добычу в своих сетях, но что-то мешало ему утвердиться в этой мысли окончательно.

Бахматов вернулся в комнату и замер на пороге: в глубине помещения, у окна, стояла Лиза. Она была в белом платье, которое казалось почти прозрачным. Её голова была слегка склонена, а руки спокойно опущены вдоль тела. Девушка внимательно смотрела на него, едва заметно улыбаясь. 

— Вы... здесь? — озвучил он очевидное, стараясь сохранить спокойствие, хотя сердце его готово было вырваться наружу.

— Да, Пётр Аркадьевич, — ответила она тихо, но твёрдо. — Я приняла решение. Это случится сегодня. Если вы хотите написать мой портрет, то я соглашусь... даже обнажённой.

Её слова заставили его внутренне вздрогнуть. Он ожидал чего угодно, но не такой решимости. Она говорила так, словно это было единственным возможным выбором.

Стараясь унять дрожь в руках, Бахматов достал мольберт и начал готовиться к работе. Лиза стояла молча, наблюдая за его движениями. Когда всё было готово, она медленно разделась, не отводя глаз от лица Бахматова. Её кожа блестела в полумраке, будто покрытая тонкой пылью звёзд.

Бахматов растёр краски, смахнул пот со лба и заставил себя писать, погружаясь в процесс, но через некоторое время почувствовал, что его руки всё ещё дрожат. Каждое движение кисти, каждый взгляд на её фигуру пробуждали в нём более сильные чувства, чем желание художника написать картину. Лиза же, казалось, знала об этом. Она подошла к нему, обнажённая, и встала так близко, что их плечи едва не соприкасались.

— Почему вы так странно смотрите? — прошептала она, её голос был мягким, но в нём читалась какая-то странная решимость. Она не была испугана или растеряна, как он ожидал. Наоборот, её взгляд был спокойным, словно она знала, что делает, и давно приняла это решение.

Движения Лизы были настолько естественными, что казались продолжением самого воздуха. Она не спешила, а просто стояла рядом, словно каждое мгновение имело для неё особую ценность. В глазах её читалась какая-то странная уверенность — не та, что бывает у опытных женщин, а скорее внутреннее знание, будто она уже решила всё заранее и теперь просто следовала своему выбору.

Бахматов почувствовал, как его охватывает смесь возбуждения и тревоги. Он всегда считал себя мастером игры чувств, но сейчас понял, что сам стал частью чужой игры. Его руки дрожали, когда он коснулся её плеча. Кожа её была упругой и чуть прохладной, словно лепестки цветов, собранные ранним утром.

— Лиза... — произнёс он, и голос его прозвучал хрипло, почти незнакомо. — Ты уверена?

Она не ответила словами. Вместо этого её руки медленно обвились вокруг его шеи, а взгляд стал ещё глубже, почти пронзительным. В этом взгляде было что-то, чего он раньше не замечал: спокойствие, смешанное с какой-то тайной решимостью.

Бахматов окончательно потерял голову и бросился в разверзшуюся перед ним пропасть.

 

Их ласки были горячими, но в них чувствовалась и осторожность, словно каждый из них боялся разрушить хрупкое равновесие момента. Когда их губы встретились, он почувствовал, как исчезает последняя защита, которую он пытался сохранить. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. Каждое прикосновение было словно ударом сердца, каждый вздох — продолжением их общего ритма. Внутренняя борьба между желанием и сомнениями рухнула, оставив лишь острое чувство настоящего. Ничего, кроме настоящего.

Лиза двигалась с удивительной грацией, словно её тело знало каждый шаг наперёд. Её прикосновения были одновременно нежными и решительными, заставляя его забыть обо всём, кроме этих мгновений. Краем сознания Бахматов отметил, что её действия несли в себе опытность, которая противоречила её юности. Это вызвало в нём смешанные чувства: восхищение, легкий страх и даже некое благоговение перед чем-то, что выходило за рамки его представлений.

В эту ночь время потеряло свой смысл. Оставались только они двое, растворённые друг в друге, как будто больше ничего не существовало.

Когда всё закончилось миллион лет или одну секунду спустя, она лежала рядом, её лицо было спокойным, а глаза закрытыми, на губах играла едва заметная улыбка. Опершись на локоть, Бахматов смотрел на неё, испытывая странную смесь удовлетворения и тревоги.

Бахматов чувствовал, как его мысли путаются. «И кто из нас кого добился?» Он давно понял, что ошибался, полагая охотником себя. После того, что произошло, он не был уверен уже ни в чём.

 

Продолжение следует