День победы

Сосед снизу снова услышал собаку. Каждый раз он оповещает меня об этом — стучит шваброй в потолок. Как это работает: мужик слышит собаку, я слышу глухие удары снизу, так я понимаю, что он снова слышит собаку.

Иногда он поднимается, дубасит кулаком в дверь, распрямляет плечи, выкатывает грудь и ругается:

— Твоя псина житья не даёт! Мы устаём, нам тяжело, у нас работы, школы, мешки под глазами, мы хотим отдохнуть, а она что?!

— Что? — спрашиваю и тут же жалею.

Сосед набирает воздуха:

— Лает! У-у-у-у, воет...

— У меня нет собаки, — прерываю я.

— Не перебивай! Молод ещё перебивать! Скулит, рычит, скребётся...

— У меня нет собаки, — повторяю я каждый раз.

Сейчас будет его главный аргумент, вот он:

— Я же не идиот!

И ждёт, и смотрит.

Я закрываю дверь.

У меня нет собаки. Никого нет. Кроме соседей.

Наверху живёт хоккеист-школьник. Каждый вечер, а по выходным два раза в день, он отрабатывает удар: щелчок клюшки по полу и стук мяча в стену. Тыц-бац, тыц-бац, тыц-бац. Так часами. При виде меня его отец выпрямляется в палку и разводит накачанными руками. Да, но не запрещено же. Да, вы работаете, но и сын работает. Да, но будут свои дети — поймёте. Да, но вам бы тоже не помешали тренировки. Он кивает на мой хилый бицепс, на сколиозную спину и закрывает дверь. Я поднимаюсь к себе, думая о крепкой потолочной швабре. Будут свои дети — откуда?

Сажусь работать, но не работаю. Тыц-бац, тыц-бац, тыц-бац. Будто этого мало, в чат нашего отдела навалили розового: сердечки, букетики, уменьшительно-ласкательные — аж затошнило. Когда человек один, ваш Валентинов день превращается в пытку, разве не ясно? Бесит. Сильнее, чем соседи. Примечание: самое бесячее у соседей — они выпрямляются при виде меня, будто дразнятся. Закрываю ноут, закрываю глаза.

Определённо, судьба подсказывает, что я лишний. То есть вообще. Соседи, если подумать, должны общаться друг с другом напрямую, зачем им я, лишняя прослойка? В идеальном мире без меня у них общая плита потолокопола, они долбятся в неё снизу и сверху и счастливы.

Зажмуренный, спрятанный от мира, я соскальзываю со стула на пол, вытягиваюсь на спине, руки по швам, лежу и мне представляется, что тону. Вокруг снуют рыбки, много, весело, стайками и по парам, им не до меня, а я ниже, ниже, акулы с китами не обращают внимания, кто я им, опускаюсь в заманчивую темноту, к гигантским кальмарам и удильщикам, всё глубже, глубже, чернее, тяжелее, но от этого легче.

И когда ниже некуда, когда придавленный толщей я растянулся на песке, когда достиг дна — снизу постучали. Прямо в спину.

Тук. Тук. Тук.

Сосед снова услышал собаку.

***

Шнурки капюшона раскачиваются с каждым шагом всё сильнее и на пике хлещут по лицу. Хлоп-хлоп. Морщусь, жмурюсь, но не останавливаюсь. Сегодня все против меня, даже собственная куртка. А все не могут ошибаться, значит заслужил. Лишний человек как он есть. Вокруг бредут зомби, под ручку, с цветами и конфетами, плюшевыми игрушками, вдолбили в их глупые головы, что надо так, положено, они и...

Хлоп-хлоп по лицу.

Правильно, не думай о людях плохо.

Пережить бы этот день. Для этого решил нажраться и проснуться в спокойном завтра. Пить в квартире одному невыносимо, вот и иду в бар. Там душно, там толпы: кричат, целуются, смеются. Я отвернулся, скрючился за стойкой с краю. Водки!

Хлоп-хлоп, рюмку за рюмкой. Хлоп-хлоп — окосел, мне много не надо. Вокруг всё то же: смеются, целуются, кричат. Тошнотворный праздник, дурной. Вышел.

У входа покачивались пивные мужики с сигаретами, с жидкими причёсками, редкими бородёнками. Глянули, выпрямились, но шататься не перестали. Я же наоборот, не шатался, зато согнулся и с минуту поблевал. Так плохо, хоть в баню стучись, и дело не только в алкоголе, да-да, не только.

Подгоняемый в спину руганью, отправился в свою пустую квартиру. Шнурок капюшона заправил под куртку, хватит уже на сегодня самобичевания по лицу.

В общем, расслабленный, я шёл домой и разглядывал ботинки, когда возле арки незнакомого двора меня уронил электросамокат. В-в-вжух — пронёсся, хлоп — лежу.

Я не сильно ушибся, пьяными зимними вечерами в Питере асфальт особенно мягок. Пользуясь случаем, решил поваляться, поглядеть между звёзд. На этом небе звёзды — редкость, ценят себя, выпендриваются, скачут. Промеж них дальше и спокойнее смотрится.

Для устойчивости тоже раскинулся звездой и тут же пожалел: ещё один электросамокат, выезжая из арки, больно наехал на ногу. Я заорал, самокат вернулся.

— Тихо, да тихо ты...

Перекрыв пространство, надо мной склонился высокий чёрный человек с белыми зубами. Чёрт, шахтёр или негритянка, я выбрал третье, потому что большая, массивная грудь.

— Ты как, эй? — спросил низкий, но женский голос.

Я рассматривал снизу то, что доступно. Так карлик видит баскетболиста — сплошная грудь и ноздри. Мышцы бугрятся под лёгкой чёрной кофтой, шапки нет. Негритянка игнорировала наш русский отрицательный мороз, это раздражало. Было в этом неуважение к Питеру, стране и ко мне лично. Ишь, наглая.

— Живой, эй? — Она присела ко мне. — Чего уставился?

Я же пристально разглядывал шею, нет ли кадыка. В современном мире такие здоровенные женщины вызывают подозрения. Кадыка не было, были мягкие усики, как у меня в старших классах.

— Ты мне на ногу наехала, — выдохнул.

Женщина отстранилась, подёргала скулой, но не ушла.

— Ну, сорян. Давай домой подвезу. Или в больницу?

— Домой. Только я не езжу на самокатах с незнакомками, — произнёс моим голосом алкоголь.

— Анна, — строго представилась она.

— Аня?

— Анн-на.

— Анечка?

— Анна. Тупой?

— Нюра?

— Сейчас ударю.

— Анна, значит.

Я поднялся, отряхнулся.

Оказалось, у Анны жёлтый курьерский рюкзак, мне пришлось забрать его и надеть, чтобы встать за ней на самокат. Приобнял, лицо упёрлось в широкую спину.

— А Буцефал-то вывезет двоих? — спросил у спины.

— Усиленная батарея, контроллер перепрошит.

Видимо, это «да».

***

А лучше бы «нет», лучше бы «нет»! Вернуться бы назад, чтоб звездой на тротуаре валяться!

Поначалу я радовался поездке, хоть и нога ныла. Катились плавно, уверенно. Рюкзак тяжёлый, но не так уж чтобы. За широкой спиной обзор не очень, зато чувствовался уют. Не худшее окончание мерзкого дня, в общем.

Но и двухсот метров не проехали, как сзади прилетело:

— Стой, сука!

Обернулся — двое на таких же самокатах, с такими же рюкзаками. Догоняли.

— Сам сука! — Анна вернула ругательство и добавила ещё своих, позаковыристей. Смелая.

Мне крикнула:

— Держись там!

Погоня! Прямо как в кино, надо же!

Ускорились, парни не отставали. Мы спрыгнули с тротуара на дорогу, я чуть не свалился, помчали по краю правой полосы. Те за нами. Тогда Анна рывком перестроилась на разделительную, нам протяжно просигналил недовольный водитель.

— Покажи ему фак! — заорала Анна. — И этим тоже! Давай, эй!

Нет уж. Вдруг догонят.

То и дело нервно оглядывался — едут, не отстают! Рожи злые какие! Заказ не поделили, что? На перекрёстке мы налево, успели на зелёный. Парни тоже успели. Несёмся, разгоняемся. Слева поворачивает авто, высунуло толстую китайскую морду, мы резко в сторону, объехали, может рулём задели немного, самокат завилял, но выровнялся. Эти за нами, из китайца водила выскочил, не хватало, чтобы тоже погнался. Ну точно кино тогда!

Впереди красный светофор, ушли вправо по зелёной стрелке. Узкий какой-то переулок, забит припаркованными, навстречу фары слепят. Я выглянул вперёд — узнал местность.

— Давай через вот здесь! — машу Анне во двор и тут же понимаю, что затупил: те, сзади, видят, куда я машу. Один мчит заранее наперерез.

— Нет, дальше, дальше! — ору.

Она слушается, без остановки теребонькает самокатным звонком встречной машине. Водитель, может, и не слышит, но каким-то чувством, развитым у водителей, понимает, что лучше нас пропустить. Берёт левее, останавливается. Не снижая скорости, мы протискиваемся между ним и припаркованными. Те, кто за нами, перестраиваются один за другим. Первый уже близко, метрах в пяти.

— Держи руль, — орёт мне Анна. Я растерялся. — Держи, — кричит и ругается. Самокат замедляется.

Вминаюсь в негритянку, дотягиваюсь до руля, перехватываю. Она поднимает руки и разворачивается на сто восемьдесят. Обзора ноль, подныриваю под её большую грудь, вылезаю где-то из-за подмышки, верчусь, устраиваюсь. Глядь — у неё в руке травмат, четыре коротких ствола. Чувствую, упёрлась локтем в мою голову. Это тачанка какая-то получается. Анна — пулемётчица.

Бам!

Оглох. Коротко оборачиваюсь — парни ещё за нами, удивлённо переглядываются. Мне же локтем по черепушке:

— Не вертись!

Бам!

— Медленнее едь!

Бам! Бам!

Позади крики, ругань! Авто заверещало сигнализацией. 

Анна разворачивается, забирает руль. Сзади лежат. Один на дороге, второй на капоте машины, врезался. Сигналка орёт, они орут, мы молча и стильно удаляемся в ночь победителями.

***

— Поначалу хотела тебя сбросить, чтобы, ну, быстрее, но у тебя же мой рюкзак, — смеётся.

И тут я оказался лишним.

Анна прям заливается этим своим женским басом. Кривит толстые губы, морщит широкий, рябой нос. Усики топорщатся, зубы торчат. Скула дёргается, левая. Я рассматриваю её лицо в электрическом свете. Она по-настоящему некрасива, это объективно.

Мы у меня. Обещала довезти — вот, довезла. Ладно, не в этом дело. Просто её адрес знают на курьерской работе, боится, что подкараулят, а патронов больше нет.

— Уроды! — возмущается она. — Ладно бы было из-за чего, а то так!

Помолчала, подумала.

— Спасибо тебе, Олег, реально. Дважды помог, и на самокате, и сейчас, типа, приютил...

Она выставила кулачище, я стукнул по нему своим кулачком. Всё-таки не лишний.

Выпили чаю, поболтали. Анна рассказала, что спорт любит, не удивила.

— Баскетбол? — спрашиваю.

— Фу, блин, стереотипы! Потому что, типа, чёрная?

Она бодибилдер, это заметно. Качалка, питание, витаминчики, укольчики. И «морж», тут удивила. С детства закаляется, с пенсионерами у Петропавловки в полынью ныряет, бабушка приучила. Коренная петербурженка, а так и не подумаешь. Сюрприз за сюрпризом. Я о себе чуть рассказал, но там особо нечего.

Сделали ещё по чаю.

— Слушай, может, пожрём? — Анна проголодалась, понятно — мышцы.

Я пожал плечами:

— Как-то нету ничего... А в рюкзаке что?

— Блин, точняк! Гамбургеры всякие, салаты. Думаю, уже точно на адрес не повезу, ха!

Она открыла рюкзак и закрыла. Уставилась на меня, не знаю... Потерянно. Скула вверх-вниз заплясала. Левая, опять.

— Что там? Гамбургеры поварята покусали?

— Не шути...

— Не покусали?

Анна раскрыла рюкзак, наклонила ко мне. Я даже сначала не понял, а потом как понял!

— А-а!

В рюкзаке лежала голова какого-то мужика. Синяя, бородатая. Мёртвая.

Челюсть её вдруг упала, язык вывалился. И сам, сам залез обратно! Рот открылся, закрылся, голова прохрипела:

— Подними мне веки, хрррр...

Я заикал.

— Поднимай, хрррр...

Анна такая:

— Нет! Не поднимай ему веки!

А я всё-таки поднял. Тут голова завращала глазищами, потом на Анну уставилась.

— Почему так долго? — хрипит.

Анна штаны намочила...

Ладно, тут я вам откровенно навернул. Ничего голова не говорила, ничем не вращала, поверили, что ли? Настроение просто игривое.

Сама голова была. Лежала, упакованная в толстый вакуумный пакет. Под головой ещё какие-то мясные куски, тоже в пакетах. В одном из них угадывалась ступня.

Рас-чле-нё-ноч-ка.

— Кто такое вообще заказывает? — сказал я тихо, чтобы хоть что-то сказать.

— Не шути, говорю...

Рюкзак поставили на пол, сами встали рядом.

— Так они не за мной гонялись! — Поняла Анна.

— А за кем?

— За ним, — кивнула на голову.

— За ней.

— Зачем?

— Забрать...

Анна посмотрела как на идиота. Скула дёргалась, скоро и моя задёргается.

— А ты думала, почему тебя преследовали?

— Потому что я чёрная...

— Серьёзно?

— Олег, блин! Ну посмотри на меня!

Я посмотрел.

— Я же вообще не такая, как надо! Уродина перекачанная! Негритянка в Питере! Тёплую одежду зимой не ношу. Летом босиком хожу. Всех дико раздражаю. У меня конфликты постоянно! Зачем, думаешь, травмат таскаю?

Вопрос риторический, я молчал. Чувствовал, что Анне лучше выговориться.

— Эти, двое, которые гнались, докопались вечером. Мы потолкались немного и всё, потом рюкзаки похватали, поехали по адресам. Вдруг смотрю, за мной гонятся, кричат. Думала бить будут, в арке спряталась. Они мимо. Выехала — тебе на ногу. Потом те опять выскочили...

Она зачем-то стала рассказывать про погоню, я же думал о судьбе. Ведь ещё утром я сидел одинокий в четырёх стенах, стенал о лишнем человеке. Раз — нас в комнате трое с головой, и лишняя здесь уже она.

— ... и, похоже, рюкзаки перепутали, — закончила Анна.

— Ага, — покивал я. — Они, мне кажется, хотели от трупа избавиться, перевезти куда-то по частям. И придумали хитро: курьеры примелькались, народ внимания не обращает, полиция не останавливает. В таком рюкзаке можно хоть бомбу по городу везти, хоть голову. Только нам что теперь делать?

Мы не знали.

— Думай, голова, шапку куплю... — бормотала Анна, чесала макушку. Свою, понятное дело.

Ничего не придумали. Рюкзак отправили на балкон, и голодные легли спать. Утро — вечера, как говорится, того...

***

В Фонтанку или в Обводный? Обводный ближе, зато Фонтанка глубже...

Я выглянул осторожно с кровати — Анна лежала на полу, на спине. На белой подушке чёрная, будто отрезанная одеялом, голова. Лицо её не стало красивее во сне. Зато за ночь оно пропиталось спокойствием, которое бывает только у спящих, да и то не у всех. Немного полюбовался. Хотелось бы научиться этой безмятежности. Я, например, до утра ворочался.

Мне нравилась Анна, не как девушка, об этом смешно думать, мы будто разные виды. Просто, как человек. Как друг. Может потому, что она не распрямляла спину, когда смотрела на меня. У неё спина и так прямая.

Тыц-бац, тыц-бац, тыц-бац.

Сначала у Анны задёргалась скула, потом открылись глаза, потом недовольно сморщилось лицо. Она непонимающе глядела на потолок.

— Блин, восемь утра! Что за...

Я рассказал про хоккеиста. Анна выругалась, вскочила, умылась и вышла из квартиры.

Тыц-бац, тыц... Голоса. Повышенные тона.

И всё.

Подруга вошла, кинула обломок клюшки в угол моей прихожей. Комментарий:

— Чтоб обратно не склеил.

Сели пить кофе. Подумали про какую-нибудь еду. Тут же вспомнили про рюкзак на балконе, поморщились. Я предложил:

— Избавляться надо по частям, в реку. Или в канал. Это же традиция, а в каждой традиции есть какой-то здравый смысл. Должен быть.

Анна издала сомневающийся звук.

— Поймают. Камеры везде. Лучше тащи его сразу в полицию.

— Сама тащи.

— Мне нельзя в полицию. У меня, это... Проблемы, в общем. Условка, ладно. Менты и так справятся, начнут рыть и выйдут на тех двоих упырей.

— И на тебя тоже. Где логика?

— Меня сначала не найдут, а когда уже разберутся, что к чему, я буду не нужна.

— И где ты собираешься прятаться? — спросил я, хотя понимал уже где.

Анна обвела руками кухню.

— У тебя ничего, тесновато, конечно, обои как у бабушки, но ничего. Да?

Когда я собрался, Анна выдала мне рюкзак и напутствие:

— Если что — не геройствуй, слышь? Вдруг прижмут — тащи ментов сюда, ко мне. И, это... Осторожней там. Береги себя. Обещаешь?

Она наклонилась и застегнула мне куртку, как ребёнку. Накинула капюшон, заправила шнурки внутрь.

— Обещаю.

— Клянись сердцем матери и кровью отца!

— Анна, что за детский сад.

Несмотря на рюкзак, во двор я вышел в прекрасном настроении. Прошёл немного, и увязалась собака. Собачка. Маленькая, бездомная, кривая. Шла, нюхала воздух за мной. Я пытался отогнать её ногой, но не очень активно, чтобы не привлекать внимание. Собака не уходила, преследовала. Тогда я присел к ней.

— Ну? Чего ты? — Потрепал по голове.

Собачка поглядела в глаза, потом завиляла хвостом, наклонила голову, спину наоборот, как-то выгнула вверх, будто ссутулилась, задрожала. Грустная, одинокая, сутулая собака. Кого-то она мне напоминает.

Стал гладить её, трепать уши.

— Что, собака? Чего? Какая ты собака! Может, ко мне пойдёшь? Только дела порешаю и пойдём, да?

Она так посмотрела, как будто поняла. Пришлось обнять.

Собака лизнула в ухо, я поморщился, засмеялся, поднял взгляд. Выпучив глаза, расправив плечи, на нас уставился сосед снизу. Он ликовал.