Трактат о сакральной Субстанции (Продолжение продолжения)

В прошлый раз я остановился на том, что в сторону говна неровно дышали многие выдающиеся личности, и эта тема не могла обойти стороной деятелей искусства. А как же, ведь ничто человеческое им не чуждо. Вот, например, ваш покорный слуга некогда написал нижеследующие строки, наполненные благожеланием и доверием к человечеству:

 

Не всякий, кто бежит в сортир,

спешит загадить этот мир!

 

Если кто-нибудь станет утверждать, будто данные строки не в полной мере отражают реалии насущного бытия, спорить я, разумеется, не стану, однако пусть он пеняет на себя, ему ещё не раз отзовётся сардоническим смехом покровительствующая мне Эвтерпа вкупе со своими товарками, чьи имена перечислять здесь не вижу нужды, ибо они всем прекрасно известны.

Вместе с тем смею утверждать, что за моими плечами сокрыт не сосущий вакуум, а совсем наоборот — наша родимая руссконародная хтонь. И её отголоски испокон веков просачивались в былины и сказания, в полуокаменевшие эптонимы и поговорки наподобие: «На чужие кучи глаза не пучи, а свою навороти, да не вляпайся по пути», — а уж оттуда могучим этнокультурным насосом они перекачиваются и в нашу литературу. Вот, например, говноэпизод из собранных Александром Афанасьевым «Русских заветных сказок»:

 

«...Попадья пошла за тулупом и шапкою, а мужик зашёл за избу, снял свою шапку, насрал полную и положил её на лавку, а сам взял поповский тулуп с бобровою шапкой и удрал. Поп отслужил обедню и приходит домой; попадья увидала, что он в старом тулупе, и спрашивает:

— А где же новой тулуп-то?

— Какой?

Ну, рассказали друг другу про мужика и узнали, что мужик их обманул. Поп сгоряча схватил шапку, что с говном лежала, надел на голову и побежал по деревне искать мужика, а говно из шапки так и плывёт по роже: весь обгадился. Подбежал к одной избе и спрашивает хозяина:

— Не видал ли Какофья?..» etc.

 

Неудивительно, что русская литература изобилует фекальными массами, — как, впрочем, и другими выделениями человеческого организма... Однако об этом я поведаю несколько позже. А пока хочу обратить внимание читателей на заграницу. Ибо разностатейным какашечным юмором переполнена вся европейская классика. Грешили этим многие, от Шекспира и Чосера до Шарля де Костера. И то сказать, ведь у последнего даже протагонист его главного произведения имеет, фигурально выражаясь, фекальное происхождение.

Нет, кроме шуток: литературоведы вам врут, возводя этимологию прозвища Тиля Уленшпигеля к двум словам: Eule («сова») + Spiegel («зеркало»). Ну посудите сами, при чём здесь зеркало? И на кой ляд на него натягивать сову?

Сейчас я вам расскажу всю правду, дражайшие читатели.

На самом деле прототипом героя романа Шарля нашего де Костера явился реальный немецкий раздолбай, весельчак и балагур — Эйленшпигель, родившийся в 1300 году в Кнейтлинге близ Брауншвейга, в семье крестьянина; он стал персонажем многих немецких и фламандских анекдотов и шванков (небольших юмористических рассказов в стихах и прозе), и со временем этот образ превратился в собирательный. Литературно оформились упомянутые фольклорные сюжеты в изданной в начале шестнадцатого века книге народного стёба под названием «Ein kurtzweilig Lesen von Dyl Ulenspiegel, geboren uß dem Land zu Brunßwick, wie er sein leben volbracht hat» («Занимательное сочинение о плуте Тиле, родившемся в земле Брауншвейг, о том, как сложилась его жизнь»).

И дело в том, что грубоватый народный юморок никоим образом не натягивал сову на зеркало. На самом деле в переводе со старонемецкого Ulenspiegel — погоняло, произведённое от глагола «ulen» — буквально «чистить, очищать» и «spiegel» — на жаргоне охотников «жопа животного».

Словом, Тиль Уленшпигель по-народному — это Тиль Жопочист.

Главы книги тоже изрядно отдают дерьмом. Судите сами — вот лишь некоторые из названий глав, вполне красноречиво передающих их содержание: «Как Жопочист во Франкфурте-на-Майне обманул на тысячу гульденов евреев и продал им своё говно под видом вещих ягод», «Как Жопочист в Ганновере насрал в бане, считая, что это дом очищения», «Как Жопочист продал одному сапожнику вместо сала мёрзлый навоз», «Как Жопочист в Бремене готовил для гостей жаркое, которое никто не стал есть, поскольку он прыскал маслом из жопы».

Вот он, искромётный юмор старой доброй Европы!

Подобного рода шуток с какашечным амбре немало и в книге Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль»:

«— ...Так ли, не так ли, сунь себе в нос пакли, — отвечал Гаргантюа. — Кто слишком много такает, тому птичка в ротик какает».

Или вот:

Когда же они в великом смущении стали спускаться с лестницы, Гаргантюа сказал:

— На приступочке песочек.

— Что такое? — спросили они.

— Откусите дерьма кусочек, — отвечал он.

 

Между тем, копрологические тропы многих европейских прозаиков и поэтов меркнут перед литературными забавами Вольфганга Амадея Моцарта. Так, 5 ноября 1777 года он зарифмовал в письме, адресованном его двоюродной сестре (и любовному увлечению) Марии Анне Текле Моцарт нижеследующее:

 

Что ж, я желаю тебе спокойной ночи, но сначала

Насри себе в постель и сделай так, чтоб она лопнула.

Спи крепко, любовь моя,

В рот ты засунешь свою задницу.

 

Но это ещё далеко не всё, потому смело идём дальше. В 1782 году Вольфганг Амадей написал канон для шести голосов си-бемоль мажор, который был опубликован лишь после смерти композитора его вдовой, Констанцией Моцарт. В нём имеется такая строка:

«Leck mich im Arsch g’schwindi, g’schwindi!»

Это переводится следующим образом: «Лижи меня в задницу, чёрт возьми, чёрт возьми!»

На сём оставим в покое Моцарта, ибо несть числа говноюморным эскападам в его словотворчестве, о чём свидетельствуют стыдливо замалчиваемые большинством учёных столь же вонючие, сколь и многочисленные эпистолы великого композитора. Вернёмся от смежных жанров к сугубой литературе.

Точнее, к вам, дражайшие мои читатели-писатели.

Насколько я мог удостовериться, здесь имеет место немалое число авторов, регулярно испытывающих позывы наполнить свои произведения говном. Так за чем же дело стало? К чему рубить жестоким топором животрепещущие ростки творческих интенций? Не надо! Пусть каждый желающий создаст креос на упомянутую здесь дерьмовую тему — так сказать, выложит накопившееся, сочинив, например, лимерик или хайку, тем паче что родоначальники упомянутых жанров скоро погрязнут в фекальных массах, посему нашим авторам конкурировать с ними предстоит недолго.

Как я уже упоминал ранее, и русские классики отнюдь не чуждались рассмотрения сего насущного предмета, ведь написал же Александр Сергеевич Пушкин...

Впрочем, многие уже, вероятно, утомились читать мой трактат, а сами остановиться не могут по причине его увлекательности, посему на этот раз умолкаю, дабы не испортить зрение моим драгоценным читателям.

О Пушкине, Лермонтове и прочих русских литераторах, не чуравшихся говнописания, поведаю вам в следующей, завершающей главе моего повествования.