Бывает по-разному

Бабушка моя, на начало войны, была замужем, как и две её сестры. В семействе были еще братишка младший и сестра-подросток. Мужья трех сестер в сорок первом ушли на фронт, младшую сестренку угнали в Германию. А в сорок пятом все вернулись, живые и здоровые. И сестра, и мужья. Стали жить после войны, как водится, по-разному. Кто-то в любви и согласии, кто-то с пьяными драками и руганью, но, то истории совсем другие. Послевоенные. Удивляло же меня всегда другое, дети. Где же были маленькие дети? У трех замужних тридцатилетних женщин. Ответ простой и понятный. Вот они, дети-то умирали. В оккупации, в эвакуации, в дороге. На материнских руках и одни дома. Безымянные не герои, безымянные для всех, кроме матерей. Один вот только малюсенький человечек одной сестры и выжил. Про него и расскажу..

Тася не поехала в «никуда» из своей деревни. Олюшке-то всего несколько месяцев. " На своем подворье спокойнее«, — думала она. Арзамас. А там-то что, войны нет? Как-то там Шурка будет? А Маня где, а Нинка? Есть ли про те места хоть страничка в какой-нибудь книжке? Хотя вспоминала сестер она редко. Чаще всего мыслей не было никаких. Работа. Работа. Работа. Снились ей чаще всего немецкие летчики, гогочущие за столами, и горы грязной посуды. Остатки с тарелок, которые раньше скотине кидали, теперь воровать приходилось. Слава Богу, хоть не обыскивали. Вонь общественных уборных иногда подкатывала к горлу и дома. Хотя может ветром её доносило? Окон-то теперь, «раз — два» и обчелся.
— Ищут тебя, Тася! — крикнула ей Нюрка,- немец какой-то возле твоей избы стоит и орет чистым русским матом. Тася бросила мыть посуду и побежала к дому.
Ванька держал на руках племяшку, а рядом с ним стоял долговязый фриц:
— Дура! Где мать? Мать вашу! Мать где, дура?, — трясущимися руками Ванька держал Ольку на руках и молчал.
— Я — мать! Что надо пану? — Тася, в сбившемся платке, подошла к долговязому.
Он резко схватил её за шею и нагнул со всей силы к дочкиным, гноившимся уже много месяцев ногам.
— Дура? — и еще что-то на немецком.. Плюнул на землю и ушел.
Одуревший от страха Ванька подошел к сестре:
— Тась, а все нормально будя?
— Думаю, что да. Хотел бы пристрелить, уже бы лежали в пыли.
Взяв Ольгушку на руки, Тася вошла в дом. Попила воды. «Я на работу, еще не закончила на сегодня!», — крикнула она Ваньке, положила Ольгушку на кровать и ушла. Начиная с того дня, вечерами, тот немец, оказавшийся врачом, приходил, обрабатывал Ольгушкины ноги, давал какие-то порошки...
......... «В доме спряталась! Без обувки не убежала бы», — подумала Тася, глядя на начищенные сапоги её любимого танкиста, свои туфли и сандалии Олькины. «Да где ж она? Что за ребенок-то? Бегает, как чумная! Нет на неё управы! Ну, авось, в школе, научат!»
С утра, возле школы взрослых собралось немного, но Тася была непреклонна. Первый раз в первый класс! Мама и папа должны быть рядом с дочкой! Вот ведь какая красавица выросла! Теперь еще и выучится! Может даже на учительницу! Или даже на доктора! Трель звонка разогнала детей по классам, немногочисленные взрослые уходили со двора.
«Да, не только Ольгушка, моя красавица, я и сама хороша!» — думала Тася, пристраиваясь к широким мужниным шагам. Дорогу им перегородила Нюрка, тощая, с провалившимися глазами. Пьяная что ли? С утра-то.. Да-а, вот где председатель-то? Хоть и вдова она, а вряд ли он её пожалеет, трудодней-то снимет небось!
— А знаешь ли ты, дружочек, что пока ты там воевал, Таська твоя подолом крутила возле немецкого доктора? Любил он ее шибко видать!
Тася замерла на дороге, глядя на брови, сходящиеся резким треугольником на лбу мужа:
— А у меня жена самая лучшая! И немец ее любил, и я её люблю! — ответил он Нюрке.
Тася попыталась снова взять мужа под руку, но осекшись злого взгляда, просто пошла рядом, разглядывая созревающую по дворам «антоновку».