Паутинка

Ель, с которой Поль стартовал, напоминала космический лифт биогенной цивилизации: устремлённый ввысь величественный конус, протыкающий колючей верхушкой стратосферные химтрейлы. «Откуда во мне эта страсть к красивостям?», — со смесью иронии и удовольствия подумал Поль, и с силой оттолкнулся от шишки. 

Паутинка расправилась жемчужной мононитью и понесла его в неведомое. 

Высоты Поль не боялся. Он вообще мало чего боялся — не та порода. Гордый сын сильной и строгой красавицы, которую всерьёз опасались даже сородичи — но только не её дети. Дети знали, какая мягкость и доброта, какая заботливость и жертвенность скрывается под чёрной бронёй. Под этой же бронёй была накрепко похоронена тайна рождения Поля. На вопрос «кто наш папа?» мать отвечала скупо. Был один. Потерял голову от страсти да затем и сгинул. 

Кое-кто поговаривал, что потеря отцом головы — вовсе не метафора, но Поль не обращал внимания на болтунов. А одному, самому охуевшему, посмевшему шепнуть запретное «Чёрная Вдова», и вовсе вдрызг разбил хлебальничек. 

Внизу блеснуло отражённым солнцем — не то болотце, не то озерко. По воде плавали утки, через заросли рогоза к ним кто-то подкрадывался, и вряд ли с добрыми намерениями. Ну а что вы хотели, подумал Поль. Осень, сезон охоты открыт. 

Как говорится, успехов обеим командам. 

Мысли с разбитого хлебальничка неведомыми путями переключились на философское, широкое, судьбоносное. Вот какого цимбиума, думал Поль, мы рождаемся под осень? Не успеешь повзрослеть и окрепнуть — зима. Стужа, снега, анабиоз, рвущий ледяными кристаллами внутренние органы — и всё это с исчезающе малой перспективой проснуться весной. Эх, почему мы не теплокровные? 

От размышлений его оторвал вопрос, заданный не самым приятным голосом и максимально недружелюбным тоном: 

— Слышь, насекомое, ты ядовитое? 

Поль повернулся на паутинке. Рядом с ним летела галка. Молодая, гладкая, мускулистая. Перья лоснились, клюв отливал цветами побежалости, а когти — слоновой костью. 

— Во-первых, я не насекомое, — сказал Поль. — А во-вторых, да. Ядовитый, притом смертельно. 

Для убедительности он выпустил на хелицеры пару капелек слюны, надеясь, что под солнцем они блеснут достаточно грозно. 

— Опять не повезло, — расстроилась галка, но как-то ненатурально, наигранно. — Хотел попрактиковаться в ловле букашек. Меня Глеб зовут, а тебя? 

— Поль. 

— Иностранец что ли? 

— Это вопрос дискуссионный, — уклончиво ответил Поль. — А у тебя что, предубеждение против иностранцев? 

— Да какое, нахер, предубеждение. Я их конкретно ненавижу. 

— Печальный опыт? 

— Не-е, вылупился таким. Каприз создателя. Или генетика. Вопрос дискуссионный, хех. Ну так чо, ненавидеть мне тебя? 

— Сам решай. 

— А, уже решил. Не буду. Вижу, ты наш. Просто выёбываешься из-за подросткового нигилизма. Куда летишь? 

— Не обкудыкивай, — наставительно, с мамиными интонациями, сказал Поль. — Доброй дороги не будет. Нужно спрашивать «далеко ли?». А лечу в поисках новой родины, так у нас принято. Да и не лечу, если разобраться, а следую капризам атмосферных потоков. 

О том, что оставаться в маменькиных охотничьих угодьях чрезвычайно неразумно, он решил не рассказывать. И без того об их семье ходят разговоры такого свойства, за которые хлебальнички можно крошить прям без остановки. 

— Понятно, — сказал Глеб. — Полетим вместе? Веселее. 

Поль в знак мирной инициативы слизнул с хелицер слюну и сделал педипальпом жест, обозначающий «погнали». Глеб дружелюбно каркнул. 

 

*** 

Болотца внизу сменились шпалерами лип, те — распаханными под озимые полями, а поля в свою очередь — чем-то циклопическим, малопонятным. 

Это была широкая серая лента, по которой катили могучие механизмы. С правой стороны лента уходила туда, где для близорукого Поля всё скрывалось в красноватом тумане. Слева — оканчивалась огромным котлованом, в котором что-то дымило, ворочалось, лязгало и рычало. 

— Как у Стругацких в «Попытке к бегству», — сказал впечатлённый масштабами происходящего Поль. — Помнишь, планета Саула, анизотропное шоссе? Коммунар со скорчером против бездушных машин. Счастье для всех даром... 

Глеб изумлённо каркнул, заложил сложную спираль и полетел нелепо и пугающе, абсолютно не по-птичьи, спиной вперёд, пристально глядя Полю в глаза. 

— Чувак, ты серьёзно? Про Стругачей — серьёзно? 

— Конечно. А что не так? 

— Да всё, всё не так! Читать их для молодого поколения — лютый зашквар. Кринжатина и скуфская дрочильня. Как ты вообще на них подсел? 

Поль призадумался. И впрямь — как? Откуда Стругацкие всплыли в памяти, он же не видел ни одной их работы. От отца, наконец сообразил он, через наследственную память. Вот сволочь, мало того, что бросил нас, так ещё и дерьма своего нам в головы влил, расстроился Поль и немедленно поведал о догадке Глебу. 

Тот удовлетворился объяснением, сделал кувырок через голову и наконец-то полетел обычным образом. 

— Я тебе так скажу. Если реально интересуешься будущим, читай Юваля Харари. Это главный футуролог современности. 

— А как же Фукуяма? 

— Фу, хуяма, — Глеб хохотнул. — Распиаренная пустышка. Если бы я так обгадился, как он со своим «Концом истории», от стыда харакири сделал бы. 

— Кстати, оба иностранцы, — подпустил Поль шпильку, всё ещё не до конца простив приятелю упрёк Стругацкими. — Ты же ненавидишь их. Тебе бы следовало Дугина советовать. 

— Ой, всё, — вместо ответа отмахнулся Глеб. — Галковского ещё вспомни. 

Поль вспомнил и захохотал. Глеб подхватил. Так, заливисто смеясь, они и подлетели к берёзовому лесу, где паутинка Поля, зацепившись за ветку, положила конец его недолгому путешествию. 

 

*** 

— Хорошая берёза, — одобрил Глеб. — Крепкая, здоровая, и место солнечное. Я, пожалуй, тоже на ней обоснуюсь. Гнездо совью, бабу найду, птенцов заведу штук с полдюжины. Ты им будешь про новиопов и мир Полдня рассказывать, я — о краткой истории человечества по Харари. Эх, заживём! Сейчас осмотрю окрестности и вернусь. 

Он весело блеснул глазом и как камень рухнул вниз. На полпути до земли крылья расправились, и Глеб помчался вдаль, ловко, будто сова, лавируя между седыми стволами. 

Поль усмехнулся в жвалы. Никакое гнездо ты не совьёшь, подумал он. По еле заметному запаху смазки, по жужжанию шагового двигателя, попискиванию актуаторов и мерцающему фотоэлементу под матовой чёрной пленочкой глаз он давно уже опознал в Глебе искусственное создание. Вероятно, наблюдательный дрон. Ненавистных иностранцев отслеживает. 

Впрочем, это было неважно. Этап путешествия кончился, а с ним ушли в прошлое и спутники, болтовня, и праздные философствования. 

Следовало заняться паутиной. 

Начало ей уже было положено — та самая полётная мононить, которая чрезвычайно удачно прилипла к развилке веточек. 

Поль взялся за работу. 

Плёл он, ни на миг не задумываясь, не сомневаясь и не останавливаясь. Пусть в плане чтения его батюшка и был неразборчив, зато с наследственной геометрией у него был полный порядок. Паутина получалась — просто загляденье. Восемь прочных растяжек, концентрические нити идеальных пропорций, капельки клея, будто бриллианты, и безупречно натянутый сигнальный фал. Полю было чем гордиться, и он гордился, ничуть этого не стыдясь. 

Вскоре сеть показала, что получилась не только эффектной, но и эффективной. 

Фал задёргался. Поль, не теряя ни секунды, помчался к добыче. 

Попался комар. Крупный, зеленовато-серый, с хоботком, украшенным на конце миниатюрным подобием пасти марсианской песчаной пиявки. Брюшко было заметно раздуто. Сквозь хитин просвечивало алое и — Поль это чувствовал — ещё тёплое. Неостывшее. 

— Тварь! Чудовище! — визгливо заорал комар, увидев приблизившегося Поля. — Отпусти меня немедленно! Ты не имеешь права! Я полезный! Я цветы опыляю! 

Странное дело, звуки он издавал не хоботком, а как бы вибрацией всего тела. 

— Насчёт опыления ты, положим, лжёшь, — возразил Поль. — У тебя полное пузо крови. Не из цветочков же ты её насосал. То есть насосала. 

— Не насосал, а заработал! — Комариха упорно использовала мужской род. — И вообще, моей вины тут нет, всё проклятый инстинкт! Мне знаешь, как противно было? Вижу, ты совсем молоденький, а ведь и я такой же! Все комары как комары, вывелись в начале лета, один я — в сентябре. Не жизнь, а мука. Сперва шкеришься мотылём в донном иле, и каждый, сука, момент — как последний. Если рыба не сожрёт, так выловят эти самые, слова не подберу, которые расфасуют по спичечным коробкам, и опять же отправят на корм рыбам. Только уже, сука, на крючке! 

Комариха всхлипнула. 

— А когда, наконец, вопреки всему всплываешь и обретаешь крылья, то вместо утончённого самца-вегана оказываешься сучкой-кровососом! Пиздец какой-то. Ой, прости, это, наверное, оскорбительно прозвучало? 

— Не бери в голову, я привык, — сказал Поль. 

— А я вот нет! А что поделаешь? Пришлось искать жертву, подбираться к ней, рискуя жизнью, впиваться в мерзкий потный, грязный эпидермис. Шарить там в глубине, отыскивая капилляр. Пить кровь. А она, сука, густая и солёная. Короче, едва всё закончилось, я решил — не хочу быть самкой. И не буду. 

— И? 

— И совершил транс-переход! 

Поль восторженно щёлкнул жвалами. Зря он это, конечно. Транс-комар снова панически завибрировал. 

— Респект, — сказал Поль максимально доброжелательным тоном. — Это я уважаю, и это должно быть вознаграждено. 

— Правда? — недоверчиво спросил транс-комар. 

— Мамой клянусь! — Поль приложил к головогруди передние педипальпы. — Сейчас освобожу тебя. Нужно только слизнуть клейкую капельку, к которой ты прилип. Ты, главное, мне не мешай. Спокойно себя веди. 

Он медленно, не делая резких движений, приблизился к пленнику. Тот замер. Поль аккуратно слизнул клей в области спинки. Транс-комар подёргался, но взлететь не смог. 

— Шею ещё держит, — пропищал он значительно бодрее, чем раньше. 

— Вижу, — сказал Поль, наклонился к шее и откусил комару голову. 

 

*** 

Дождавшись окончания агонии, Поль впрыснул в тельце желудочный сок, соорудил из него кокон-консерву и повесил доходить в тень, под ещё зелёный берёзовый листочек. Сам же улёгся в паутинный гамачок, поигрывая комариным хоботком, будто Витька Корнеев умклайдетом. 

В прозрачном сентябрьском небе величественно, словно коршун, плыл Глеб. Колюче вспыхивали рубины глаз, крылья и хвост то и дело принимали самые неестественные положения, отчего Глеб выписывал пилотажные фигуры такой сложности, будто внутри у него был размещён безынерционный двигатель. Выше Глеба, выше стратосферных химтрейлов, выше орбитальных станций ловцов мотыля яростно пылали дюзы звёздных кораблей Странников и люденов, унося их к неведомым мирам. 

Лёгкий ветерок шевелил щетинки в сочленениях, гладил хитин и навевал на Поля сытую дрёму. 

А может, и правильно, что мы рождаемся осенью, думал он. Слабые погибнут, сильные, закалённые зимним испытанием, продолжат род, став когда-то демиургами, подобными Странникам. По сути, думал Поль, их звездолёты — это те же ниточки-паутинки, что и у меня. Только не из хитина, а из янтарина. Впрочем, отчего бы янтарину не быть хитином? 

Неприятно только, что я самец. Могу и не дожить до возвышения в демиурги. Рано или поздно предательское тело победит интеллект, найдётся и на меня Чёрная Вдова. Помчусь к ней в объятия помимо воли, как тот вон — безголовый сейчас — дурачок к своему кровавому пиршеству, обернувшемуся паутинным коконом. Ох, как же не хочется стать персонажем такого каламбура. Как не хочется. 

Поль бросил взгляд на консерву. Та мирно покачивалась, распространяя аппетитный запах. Процесс ферментации шёл вовсю, превращая то ли мальчика, то ли девочку в запас еды. 

И тут Поля осенило. Аж дремота слетела. 

А что, если и мне совершить транс-переход? Сейчас это несложно, да и Глеб по-любому поможет. А потом дождаться своего любителя Стругацких, насладиться скуфской страстью, после чего — щёлк, и поставить точку. 

Он посмотрел ещё раз на Глеба. Тот, кажется, начал снижаться. 

Если прилетит, спрошу, что на эту тему пишет Харари, решил Поль и вдруг погладил комариным хоботком место соединения брюшка с головогрудью. Оказалось приятно — да ещё как! Он застыдился этого, совсем недетского, развратного и предосудительного удовольствия. 

А потом погладил ещё раз.