Красное и серое
Платок был старый, гораздо старше неё: тёплый, мягкий и чуть шершавый — как бабушкины руки.
Она набросила его на плечи, подошла к окну. Ветер, снег, морозная непроглядная муть. Небо накрыло землю колючим и холодным серым полотном. И жизнь её тоже стала серой, мутной, холодной и колючей.
Растила её бабушка, так получилось. Аня не чувствовала себя сиротой — бабушкиной любви хватало с лихвой, иногда даже, как казалось ей лет в пятнадцать, через край. Только после смерти бабушки она стала понимать, какое это было счастье.
Ей захотелось укутаться в платок, как в детстве её закутывала бабушка — крест-накрест на груди и завязать сзади. Получалась такая куколка, почти запелёнутый младенец, было немного тесно, но очень тепло. Аня потянула концы платка и тут заметила дырку — шерсть истончилась, протёрлась, нитки поползли, открыв в платке окошко. Посмотрела сквозь это окошко на улицу. Показалось, бабушка стоит во дворе, качает головой: непорядок это, зашить бы надо.
Зашить... Теперь, наверное, и ниток таких не найдёшь — тонкая, тщательно, вручную выпряденная шерсть. Бабушка мастерица была: и пряла, и вязала сама. Аню тоже учила, но ей тогда не очень до того было — подружки, мальчики, столько интересов — ну кто в четырнадцать-шестнадцать лет будет за прялкой сидеть. Не прошлый век, время другое! Иногда она, конечно, выслушивала объяснения, чтобы бабушку не обижать, вязать всё же научилась, даже пробовала немного прясть. Только забылось уже всё, за столько-то лет. «Главно дело — навык освоить. Когда придётся — руки сами вспомнят!», — говаривала бабушка. Аня думала, что не придётся никогда.
Но дырку и правда зашить надо бы, жаль платок. Она покопалась в комоде — там остались бабушкины вещи, было и веретено, разноцветная шерсть, крючки-спицы. Ниток много, разных, но подходящих не нашлось. Зато в полотняном мешочке она обнаружила кудель — такую, как надо: серую, мягкую, пушистую. Основы, правда, серой не было. Но можно ведь взять какую-то другую. Бабушка говорила, что если платок связать из разноцветных ниток, то и жизнь будет такая — разноцветная. А этот платок она вязала себе, из шерсти одного цвета, потому что считала: поздно уже цветастой жизнью жить, теперь покоя хочется, мягкого, серого, как тёплый туман.
Напрясть, что ли? Аня взяла веретено.
Вспомнить бы, как это бабушка учила: кудельку на распялку приспособить, нитку основы насквозь пропустить, накрутить на основу кудель поплотнее, на веретене из нитки петельку сделать. Веретено в правую руку, нитку в левую. Пальцами закручивать кудель на нитке вверх, к распялочке, закрутить веретено по часовой стрелке, тянуть нитку, понемножку наслаивать кудель, а веретено чуть подгонять и направлять, чтобы не останавливалось, не качалось, крутилось ровно.
Оказалось — руки помнят, как бабушка и говорила.
Сочетание серой шерсти с красной ниткой основы Ане понравилось — увядающий, поседевший алый мак. Веретено крутилось с шуршащим звуком, словно пришёптывало. Пряжа получалась немного лохматая, но бабушка рассказывала: нитки можно ссучить (смешное слово!), поправить.
Голос веретена стал ровнее, отчётливей. Ане слышался бабушкин напев:
Два кольори мої, два кольори,
Оба на полотні, в душі моїй оба.
Два кольори мої, два кольори:
Червоний — то любов,
А чорний — то журба...*
У Ани были серый и красный. Серый — грусть, обыденность, тоска... Или покой, как у бабушки? А красный? Но серого больше, красная основа почти скрылась под серой пушистой шерстью.
Крючком она долго и старательно, вспоминая бабушкины уроки, вывязывала на месте дырки цветок. Он был больше похожи на ромашку, чем на мак. Дымчато-красная ромашка, так бывает... Подумала — и добавила ещё несколько, в местах, где нитки уже готовы были расползтись. Получилось даже нарядно.
Ветер, почти неделю гнавший холод и хмарь, утих. Несколько солнечных лучей пробились сквозь тучи, подтопили снег. Получилось, честно говоря, неважно: стало скользко. И всё же гнетущее ощущение бессмысленности жизни немного отступило.
Аня взяла лопату, отважилась почистить дорожку от калитки к крыльцу. Дело шло медленно, снег был плотный, схваченный ледяной коркой.
Она разгорячилась, разрумянилась, но не отступала. Казалось, бабушка смотрит на неё с одобрением: правильно, не сдавайся — всё получится! Платок, обвязанный крест-накрест, приятно обнимал, как бабушкины руки, поддерживал, не давал усталости одолеть её.
— Сударыня, я вам сейчас помогу, не женская ведь это работа, так и до ночи не справитесь, — за забором стоял немолодой мужчина в накинутой на плечи душегрейке (откуда вдруг вспомнилось это слово?).
Аня улыбнулась:
— Спасибо, мне спешить некуда.
— Как, некуда? Пирогов напечь, чай заварить.
— Да кому эти пироги нужны! А чай заварить — дело минутное, — она сама удивлялась, что ей хочется отвечать, вообще-то не болтлива была, да и с незнакомыми людьми разговаривать не любила.
— Чай заваривать — не минутное дело. Тут вдумчивость необходима, тщательность. Пироги я печь не умею, но, думаю, тоже процесс серьёзный. А кому? Ну, хотя бы себе — для полноты жизни. Разрешите, я зайду?
Аня кивнула, совершенно себя не узнавая. Мужчина подошёл, протянул руку, она покорно отдала лопату.
— Какой у вас платок красивый. Бабушкин? Сейчас таких не делают... Ну, что же вы стоите? Идите тесто заводить. Чай я сам заварю, как пироги поспеют. Вас как звать?
— Аня.
— Идите, Анечка, я здесь быстро управлюсь. Очень пирогов хочется, я их, можно сказать, с детства не ел.
Аня поднялась на крыльцо, открыла дверь и нерешительно оглянулась: не галлюцинация, не сон?
Мужчина скинул душегрейку, повесил на яблоню у дорожки и точными движениями начал откидывать пласты заледеневшего снега.
Бабушка улыбалась с маленькой фотографии на комоде:
Червоний — то любов...
Красные ромашки в серой дымке платка светились тепло и ярко.
*пісня Олександра Білаша на слова Дмитра Павличка