Фарлаф. Светлое будущее 1

Она гладила шершавые стволы деревьев, запутывалась волосами в ветвях, давала листьям щекотать свое лицо, прислушивалась к их шелесту, словно угадывая звуки еще не совсем забытого языка. Она легла, расстегнула плащ, раскинула руки в стороны и смотрела, как ленивые облака пытаются выдуть какое-то шутливо-грозное предупреждение. Солнце, прячась за ними и за деревьями, то и дело давало о себе знать, как строгая училка на контрольной.

Ветер дразнил ее ребусом запахов и целомудренно поглаживал платье, как будто удовлетворенный этим противоестественным препятствием, снимающим с него обвинение в недостаточной сексуальной настырности.

— Петр Петрович, зачем вы прячетесь? — спросила она томным голосом.

— С хуев бы я прятался? — раздалось из кустов. — Я постоянно в этом шалаше книжки читаю, музыку слушаю, мысли думаю. Запасная электронная сигарета вот под камнем, запасной комплект батареек в непромокаемой коробке, флакон жижи с содержанием 6мг никотина. Хотите проверить?

Она молча улыбалась, наконец почувствовав тепло солнца на своем лице. Да, она всегда будет молодой, солнце скрупулезно вычищало кожу от частиц времени.

— Где ваш муж?

— Виктор сейчас в спортзале обсуждает с друзьями композицию «Бахчисарайского фонтана».

— Серьезный мужик, — прозвучало из кустов с ноткой зависти.

— Очень строгий. Следит за мной с помощью каких-то там камер.

— Да похуй, — тихо буркнуло в кустах.

— Петр Петрович, расскажите, пожалуйста, какой круг научных вопросов вы рассматривали на первом курсе аспирантуры?

Кто как не ветер подсказал ей этот коварный вопрос?

— Круг? Не было никакого круга. Аспирантура — это не ебанутый студенческий салат из говна и изюма, там ты заказываешь один большой кусок мяса и три года ешь только его.

— Очень интересно! — сладострастно улыбнулась она.

— Хотя первый год у меня выдался, и вправду, особенный.

— Расскажите, расскажите! — Она расстегнула две верхние пуговицы на платье.

В кустах царило сомнение.

— Насекомое, блядь! — вдруг раздалось оттуда.

— Что случилось? — настороженно спросила она, застегивая пуговицы. — Это аллегория?

— Жук какой-то, хуй знает откуда взялся.

Это ее не успокоило. Сторожевский понял, что придется все рассказать, иначе женщина почувствует себя оскорбленной.

— Вы никому не расскажете? — недоверчиво спросил он.

— А что — вы кому-то признались в любви и вам отказали? — хихикнула она.

— Да не, какая тут тайна? Про этот флешмоб все знали, — недовольно проворчал он.

— Да-да, что-то слышала! — залилась она звонким смехом.

— Старые перечницы, сейчас поди локти кусают...

Она рассмеялась еще громче и звонче.

Он подождал, пока она успокоится.

— Мне этот метафизический мудак, мой первый научный руководитель, не помню, как его...

— Урбан Давидович?

— Да, он... поручил сделать полный структурный анализ пушкинского стихотворения на мой выбор. Ну, по типу бартовского анализа «Падения дома Ашеров».

— Очень интересно!

— Я взял один текст из своей темы, разложил его по этой методике...

— А что за текст?

— Не скажу.

— Жаль.

— Текст с виду не очень понтовый, далеко не в первом десятке по популярности среди пушкинских, да он и не такой короткий, чтобы его наизусть шпарить по разным поводам. Но бартовский анализ в нем кое-что неожиданное открыл. Там, оказалось, все пригнано друг к другу, тика в тику, все элементы, — четкая система эксклюзивных коммуникаций, не мифопоэтика какая-нибудь...

— Пример бы помог.

— Не просите. Да и тут не в самом тексте дело, не о нем история. Хотя о нем, конечно, в первую очередь, но... Короче, решил я его еще на предмет контекстуальных и интертекстуальных связей прошерстить, на сколько можно полно, благо мудозвон меня не торопил. Да ему и по хер было, он уже тогда решил от меня избавиться, как потом выяснилось.

— Я слышала другое...

— Не важно. Важно, что не торопился вообще. Решил прям все досконально, ни одной мало-мальски заметной корреляции, ни одной самой слабой связочки, ни одного смыслового сцепленьица и ответвленьица не пропустить. Больше года сидел. Да, да, да, каждый день по много часов над одним небольшим текстом. Дико интересно получалось, целый роман считай на полутора страницах. Не интерпретация какая-то, а спрессованный сюжетный комплекс, выраженный чисто структурными средствами — порядком слов, ритмом, однокоренными словами, суффиксами, приставками, предлогами, цезурами, аллитерацией, аллюзиями, — все работало на смысл, на те или иные сюжетные повороты и ситуации, на тематические узлы и узоры.

Сторожевский вылез из своего шалаша, снял ветровку, расправил плечи, прошелся по поляне, сел рядом с нею.

— Мне пока ваша история абсолютно ни о чем не говорит. Какой-то абстрактный текст, год над ним сидели, получился спрессованный роман. Вы сами представляете, как это звучит? Что за текст?

— Я бы сказал, если б мог, — тихо проговорил он.

Она поняла, что все дело в женщине, которая защитила диссертацию на его материале, а он поклялся никому об этом не говорить. Но он скажет, обязательно скажет, иначе бы не принялся рассказывать эту историю.

Сторожевский достал из кармана средних размеров электронную сигарету, сделал глубокую затяжку, выпустил большое облако пара. Она приподнялась и повернулась к нему. Он посмотрел на нее влюбленными глазами. Она кокетливо покраснела.

— Представьте, что вы всю жизнь мыслили и говорили жопой, — сказал он со всей возможной нежностью, — головой вы только видели, слышали, дышали, ели. Мозг, как вы считали, предназначен только для этого. Процессы сознания тесно переплелись с пищеварением и половыми органами, жопа планомерно выдавала соответствующий интеллектуальный продукт.

Она пододвинулась к нему вплотную.

— Но как-то раз подул ветер и вы случайно нюхнули чего-то необычного, какой-то цветок, после чего у вас вдруг проснулась голова, мозг заработал в непривычном режиме, язык начал издавать членораздельные звуки, формулировать хорошие, ясные мысли. Для вашего сознания открылись новые возможности, новые горизонты. У вас появился новый о́рган, способный на гораздо большее, чем жопа, но этот о́рган сосредоточился на цветке, который произвел в вас революцию, все остальное вы продолжаете воспринимать через жопу, хотя понимаете, что оно тоже заслуживает большего. И как теперь рассказать о своем новом опыте людям, которые мыслят и говорят только жопами?

— Никак, — с грустью признала она.

— Если вы все же захотите поделиться с ними своими переживаниями, вам придется поднести чудесный цветок к заднице и пропердеть о нем что-то невнятное, — подытожил он. — Поэтому, прошу, больше не спрашивайте меня, что это за стихотворение.

Она обняла его за талию обеими руками и положила голову ему на грудь.

— Это все? — тихо спросила она. — Через год вы поняли, что это не текст, а цветок, и поставили точку?

Он погладил ее по голове.

— Через год материала накопилось очень много, наметилось несколько интересных тематических линий, пора было связывать их в одно целое. Я перебирал варианты объединения, как вдруг неожиданно увидел этот текст... это произведение... как оно есть. Да, как оно есть, иначе не скажешь, хотя от обычной текстовой формы это образование было очень далеко. Я увидел его как своего рода пространственно-смысловую фигуру. Не как даже, а это она и была. И это было не наваждение, не игра воображения, не какое-то необычное прозрение, а совершенно нормальные мысль и зрение, попавшие в какую-то нужную точку.

— Ты типа код подобрал? — спросила она, гладя его ногу.

— Нет, не код. Больше похоже знаете на что... Вот есть такие шарады: нарисован пейзаж, а в нем скрыто человеческое лицо и его надо из отдельных деталей собрать — кусточков, веточек, цветочков, птичек, облаков. Иногда бывает очень непросто разглядеть это лицо, но когда разглядишь, оно в первую очередь будет бросаться в глаза, пейзаж значение потеряет, хотя многие продолжат видеть только его.

Но тут есть одно важное отличие: в моем случае это было не просто лицо, то есть не просто картинка, завуалированная под другую картинку, а голограмма, нечто несопоставимое со средствами, при помощи которых, как изначально казалось, изготовлена эта картинка. Голограмма — другого слова пока не подберу, хотя оно не точное. Стихотворение было сделано не из обычных слов, а из логосов — слов, помимо своей вербально-графической формы, имеющих как бы тела, смысловые тела, как бы пространственные тела, но ни с какой конкретной пространственной формой несопоставимые, ну разве что, может быть, с облаками, которые по воле сюжета могли превратиться и в замок, и в озеро, и в человека, и в тоже время были всем этим вместе. Да, там все было вместе в исключительно богатом и органичном ансамбле. И все было совершенно конкретное, невообразимо сложное и, не смотря на это, легко воспринимаемое. Все, что я за год накопал, было в этом облаке-городе, но было еще многое, до чего я не добрался и что было важнее, интереснее, богаче.

При этом, подчеркиваю, в этом не было абсолютно ничего чудесного, никакой иной реальности и никакого переключения в другой регистр сознания, все как всегда, Просто увидел смысловую голограмму, или не знаю как это еще назвать. Я и сейчас, когда этот текст читаю или вспоминаю, ее вижу, иначе его и не вижу.

— Ты чего-то не договариваешь, — второй раз обратилась она к нему на ты.

— Не договариваю? Да я вообще, кажется, ничего не сказал, одни смутные метафоры. В общем, язык, на котором мы пишем говорим, это не значки какие-то, а вот эти логосы!

— Сразу к выводам перешел? Рановато будет, объясняй.

Он почесал затылок.

— Я понял, что у Пушкина все произведения так сделаны, все они такие же чудны́е и чудесные пространственно-смысловые образования, надо только найти нужную точку зрения на каждое... Но я не хочу.

— Почему?

— Потому что тогда ничего сказать о них уже не смогу, искать в них какие-то интересности больше тоже не смогу — все, точка, тема закрыта, нашел, увидел, заткнулся. Говорил же про жопский язык.

— Почему не сможешь? Только без метафор, блядь, — она сжала его яйца сквозь штаны.

Он застонал. Она отпустила яйца и расстегнула ширинку.

— Ну, прикинь, мы изучаем почву, слои разные, бугорки всякие на ней, растительность, делаем замеры, составляем таблицы, а тут вдруг кто-то с очередного бугорка подпрыгивает и оказывается, что мы ползаем по человеческой руке. Чего тогда стоят все наши замеры и таблицы? Нужна совершенно другая система понятий и категорий. А ведь мы и о человеке ничего не знаем, не видели его ни разу, о строении его тела не в курсе, рука и рука, а к чему она? Что делает? Какие еще органы бывают? Хуй знает!

Ее губки тянулись к его губам. Он наклонился, чтобы сократить путь, но тут его пронзила острая боль в паху.

— Я же сказала, без метафор, блядь.

— Ну, хорошо, хорошо! Это другое измерение! Не фантастическое, а обычное какое-то, которое под рукой, но мы о нем еще ничего не знаем.

— Продолжай.

Он почувствовал, что ее ручка способна не только на зверские пытки. Умственный настрой постепенно переставал быть рабочим, но надо было стараться.

— Когда о голограмме и картине говорил, примерно это имел в виду. Смысловые же конструкции вовсе не обязаны быть трехмерными, смыслы по всякому могут, в четырехмерность, например, тоже умеют. Как, скажем, у Пруста «В поисках утраченного времени», там же бутылка Кляйна в чистом виде. Но эти все «четырехмерные» приемы в рамках чего-то находятся, в рамках системы эстетических или каких-то там еще закономерностей. То есть это не просто единичные фокусы, а элементы некоего языка, из которого мы как бы подворовываем отдельные выражения. А есть целый мир, в котором им пользуются на законных основаниях. Точнее, его нет, он создается нами при помощи слов, из слов, из фигур, одну из которых я увидел. И они, конечно, не только у Пушкина есть и не только из стихов растут. Они, наверно, везде, но мы пока не можем их увидеть, правильную позицию занять. Можно еще одну метафору? — шепотом спросил он.

Сторожевский в данный момент сильно рисковал — ее сильные женские ручки не шли ни в какое сравнение с острыми зубками.

Она подняла указательный палец вверх.

— Вы видели, наверно, ролик на ютубе, как лошадь задним ходом аккуратно заводит телегу под огражденный навес, по сути, дела в очень узкий гараж? — Она качнула головой в разные стороны. — Там целый ряд тонких операций: отойдет, примерится, заедет на полметра, шаг в сторону, другой угол возьмет, еще полметра, и так далее, ни разу не промахнулась, ни одного лишнего движения не совершила. Далеко не каждый опытный водила все так же чисто сделает. Ну или можно вспомнить умных собак, кошек, дельфинов, попугаев. Это дает некоторым повод говорить, что у животных есть элементы человеческого сознания, крошечные такие элементы, один на тысячу звериных, дающий, однако, повод надеяться, что через сотню-другую тысяч лет сознание животных эволюционирует до человеческого уровня. Вот и я случайно одну телегу под навес завел, в одной такой точке оказался, которая сама по себе не дает ничего, а когда-нибудь видеть вот эти пространственно-смысловые образования будет нормой. Словом, человечеству еще очень даже есть куда развиваться. Он еще и не человек, по большому счету. К черту это уныние, это ожидание конца света, этот блядский пиздеж про всеобщее отупение и вырождение! Зумеры, блядь, их духовное наследие просрали, мудачье старое! Хуй там! Нас ждет светлое будущее!

Сторожевский был уверен, что нахлынувшему мощному оргазму в значительной степени поспособствовала удачно сформулированная им мысль.

— Вообще ничего не дает? — спросила она.

— Ну как ничего, — замялся он. — В принципе, много дает, я теперь знаю, что на самом деле представляют собой пушкинские произведения, не вижу, но знаю, увидеть хотя бы одно для этого достаточно. Анализировать их сейчас, конечно, намного сложнее, но это... праздник какой-то.

Она пристально смотрела ему в глаза, он понял, что она ничего не поняла, и хотел погладить ее по голове. Она усмехнулась, не зло, а как-то по-хорошему, и встала.

— Виктор сказал, что я могу баллотироваться в президенты. Говорит, шансы хорошие. Я отказалась, но теперь решила согласиться.

Сторожевский пришел в ужас.

— В президенты! Вы с ума сошли! Слушайте, я ничего не знаю про эти измерения. — Он на всякий случай сделал пару шагов в сторону шалаша. — На самом деле это была метафора. Может быть, моя смысловая голограмма к измерениям никакого отношения не имеет.

Она смотрела на него насмешливо.

— А ты говори, говори, подбирай слова, тебе теперь придется много чего объяснять народу.

— Мы же договорились, что вы никому не расскажете про голограмму?

— Не расскажу, не ссы, но от этого твое положение легче не станет.

Сторожевский захотел заключить ее в объятья и сделал пару шагов вперед.

— У тебя там вроде вейп запасной был и жижа, дай-ка я попробую.

Он ринулся в сторону шалаша.

— Вы же говорили, что никогда в рот не возьмете эту гадость!

Она пристально посмотрела ему в глаза.

— А вот и возьму, — сказала она с какой-то странной суровостью.

Он заправил маленький красивый вейп жижей и протянул ей.

Она затянулась.

— Ммм, вкусненькая, что там?

— Клубника с хвоей.

— Обалдеть!

Он был счастлив, что ей понравилось.

— Ты ведь сам без ароматизаторов куришь?

— Да, мне они вообще не вставляют, вкус никотина гораздо лучше заходит, — принялся объяснять он.

— А эту жижу для кого держишь?

 

Запись остановилась, зажегся свет, госпожа Нормальный Президент повернулась к присутствующим..

— Зачем было выключать свет? — недовольно проворчал Министр Внутренних Дел.

— Не хотела видеть ваши мерзкие ухмылки, — сказала она, поправляя юбку.

— Сторожевский... дал разрешение? — осторожно спросил Министр Спорта.

— Не сразу... но я его уговорила, — загадочно улыбнулась глава государства. — В конце концов, он виноват в том, что мне пришлось предъявить этот документ. Он, видите ли, категорически отказывается изучать четырехмерное смысловое пространство...

— А... — не решался что-то спросить Министр Культуры, — Виктор в курсе?

— Может быть, сначала спросите, кто это снимал? — усмехнулась загадочная женщина.

— Так он...

Госпожа Нормальный Президент ударила кулаком по столу.

— Итак, нам нужно новое измерение, иначе кранты! — объявила она.

— Почему кранты? Что нам угрожает? — несколько самонадеянно спросил господин Нормальный Министр.

— Еще есть вопросы? — спросила начальница, обводя строгим взглядом присутствующих.

Все ждали ответа на первый вопрос.

— Значит вы так видите проблему? — горько улыбнулась обманутая в своих ожиданиях женщина. — Она в крантах, а не в измерении?

— Ну, хорошо, я спрошу, — вздохнул Министр Спорта. — Зачем это нам нужно?

— Необходимо объединять разные отрасли нашего духовно-интеллектуального хозяйства.

Все переглянулись.

— Речь об археологии? — догадался Нормальный Министр.

— Да, Витенька хочет попробовать себя на этом поприще.

Все почесали затылок.

— Сторожевский, значит, отказался... — задумчиво проговорил Нормальный Министр.

Госпожа Нормальный Президент посмотрела на него с неприязнью.

— Хорошо, смотрим дальше, — сказала она, наводя пульт на экран.

— А свет? — напомнил Министр Спорта.

— Там ничего такого больше не будет.